Охремково. 7

Засада

Смеркаться начало сразу после того, как я занял позицию на острове. Вчера на этом месте сидел Женя. Он раскинул чучела на открытой воде и ждал прихода. Надо сказать, что мы уже много погоняли здесь местной утки, и подсел к его обманкам лишь один юный нырок.

Теперь он с собакой ушёл правым берегом, а я причалил лодку к острову. Кусок земли размером пять на два метра был совершенно сухим, тем и выгодно отличался от прочих камышовых зарослей, которые торчали прямо из воды. Лодку я поставил вдоль бережка, привязав верёвкой уключину к пучку шершавых стеблей.

Устроиться удобно было проблематично. Уже больше года Женя советовал мне обзавестись складным стулом, и больше года я пропускал мимо ушей этот полезный совет. Ворочаясь, я шуршал камышами. Мне было неудобно по-всякому, пока я просто не лёг на спину, положив под голову рюкзак. Такая поза не располагала к наблюдению, но зато была самой удобной. Я видел только серое небо над собой с едва проявившимися блёстками звёзд.

Я чуть не заснул в надвигающихся сумерках, как услышал позади себя шумную посадку. Я лежал на боку спиной к тому берегу, где причалил лодку, считая, что она. скорее всего, насторожит птицу, но не тут-то было... В наступившей всеобъемлющей тишине мне предстояло развернуться. Сначала я попытался сесть, опираясь на приклад, затем осуществил колющий перекат с одной половины задницы на другую, и только потом смог развернуть тело в нужную сторону.

Ещё не совсем стемнело, и я разглядел два тёмных кораблика метрах в сорока от острова. Они медленно дрейфовали друг за другом, почти соприкасаясь.

За несколько дней охоты я выслушал много нареканий от Евгения. Подняв, например, толпу тетеревов, я стрелял в выбранную птицу, и, если она падала, второй выстрел уже не делал, хотя мишеней в зоне поражения оставалось предостаточно. На его взгляд — это было противоестественно, но я никак не мог себя перебороть. То ли радость попадания блокировала инстинкт, то ли обычная неопытность. Однако, даже это не помогало мне избежать подранков. На гусиной охоте этический принцип рекомендует второй выстрел делать по другой птице, так как гуси образуют пару на всю жизнь, и, добывая одного, охотник обрекает второго на одиночество.

В стволах у меня дробь была разной. В левом основной заряд — «еденицы», в правом добивающий — «семёрки». Я просунул сквозь камыши ружьё и прицелился. Утки сидели на воде высоко, что повышало вероятность хорошего попадания. С такого расстояния в темноте невозможно разглядеть окраску, но по логике полёта -селезень должен находиться сзади. В него-то и упёр я свою прицельную планку.

Над засыпающим озером выстрел прозвучал оглушающе. Размытый утиный силуэт на мгновение растворился в зареве огня и дыма. Краем, сосредоточенного в точку, взгляда я видел старт другой птицы, но подсознание без моего участия опять решило подарить ей жизнь, тем более цель не умерла сразу, а интенсивно затрепыхалась. Я не научился ещё различать ранение от агонии, я не мог позволить себе ещё одного подранка, и второй выстрел прогремел, когда эхо первого ещё носилось над озером.

Добыча всё ещё не унималась, тогда я швырнул ружьё в лодку и прыгнул в неё всей массой. Она качнулась, вырвав из земли стебли, за которые была привязана. От волнения я путался в вёслах, ругался и ещё сильнее раскачивал лодку. Наконец мне удалось справиться и с ней, и с собой и, визжа уключинами, я понёсся от острова. Я боялся, что утка нырнёт или удерёт в кусты. Бывают же случаи, когда раненый нырок цепляется под водой за траву клювом и так погибает. Но страхи мои были напрасны.

Большой кряковый селезень лежал на воде убитый, утопив голову и раскинув крылья. Мне подумалось тогда, что второй выстрел был лишним.

Вернувшись к острову, я забрал рюкзак и погрёб в гавань. Рассчитывать на добычу после такого шума не приходилось. Минут через двадцать появился Женька.

— Кто? — спросил он.

— А ты откуда знаешь, что я попал?

— Догадался...

— Вон, на лавке лежит...

Женя отогнал от лодки любопытную собаку и взвесил селезня на руке:

— Хорош! — похвалил он, — почти на килограмм тянет. Один сел?

— Нет, пара, — нехотя ответил я

— А-а, значит, опять отпустил?

— Промахнулся, — соврал я.

— А мы с Дезьком сидим, — он потрепал собаку за гриву, — вдруг, ба-бах, ба-бах, и только бул-тых, и уключины хлюп-хлюп, хлюп-хлюп. Ну, думаю, Лёха зря торопиться не станет. А у нас — хрен, даже мимо ни одна не пролетела.

Последний вечер

До обеда Евгений обошёл все окрестные поля, что и явилось причиной полного упадка сил:

— Ох, и дурак же я, — отчаивался он, — надо же было упаковки перепутать. Вместо пятидесяти таблеток взял двадцать пять. Уже два дня, как кончились. Еле хожу.

— Так давай в аптеку сгоняем, — предложил я, — две машины под жопой.

— Такое лекарство без рецепта не дают, и стоит тыщу рублей. В Мытищах у меня скидка. Так что, мужики, давай сворачиваться, а то помру я...

— Как скажешь, — отозвался я, — мы уже итак всю дичь разогнали.

— Да не всю ещё, — возразил Женька, — но раз так, то завтра с утра и двинем. А сегодня я ещё на озеро сбегаю. Лёха, пойдёшь со мной?

— Ну его на хрен, это озеро, надоело.

— Так и будешь сидеть?

— Почему сидеть? Пойду по полям пошарю.

— Разогнал я всех на полях, — признался Евгений, — четыре стаи поднял, а толку что? Без лекарства вообще руки не слушаются. Одного сбил только, а он в лес. Иркут за ним шасть, бегал, бегал. Может придушил где, сука, уж больно довольный вернулся. Не принёс...

— А я всё равно схожу, — ответил я, — вдруг лось мой вернулся...

— Тогда как хочешь, — Женька не возражал, — а я последнюю вечорку на озере покараулю.

Так под вечер мы и разбрелись. Сделав несколько шагов в сторону леса, я вдруг понял, что вышел слишком поздно. Неуловимая тень сумерек ещё неразличимая в открытом поле на опушке стала осязаемой и густой. Я пошёл кромкой леса с ружьём в руках. Надеяться на добычу сейчас не следовало, но на всякий случай тетеревиная дробь должна быть наготове.

Конечно, о лосях можно было только мечтать, да и не на охоту я вышел вовсе, просто попрощаться. Метров за двадцать до вдающегося в поле лесного мыска поднялась тетёрка:

— Ох, ё..., — я прицелился, — курица неповоротливая, засиделась, бля, давай растряси жирок!

Проводив стволами стопроцентную добычу, я опустил ружьё. Надо же -научился.

В чепыжник уходила еле заметная тропа. Дня три назад мы с Женькой стреляли тут угонного тетерева. Из четырёх стволов ни одна дробина его даже не пощекотала. Я грешил на патроны, а Женька предположил, что мы просто косые.

Я поначалу пошёл было по ней, да передумал, и вернулся на мысок. Здесь росли три берёзы, две из которых стояли вилкой, а немножко в глубине леса из земли высовывался невысокий гребень бетонного ленточного фундамента, который ничего не себе не нёс, кроме парадоксальной смысловой нагрузки своего здесь появления (Послушайте! Ведь если в дремучем лесу заливают бордюры, значит это кому-нибудь нужно?!). В последние дни отпуска это дикое явление напомнило мне о работе, и я уселся к нему спиной, оперевшись на гибкие белые стволы.

Вскоре появились гуси. Они летели высоко, перекликаясь отрывисто и часто. На матовом фоне бесцветного неба я видел их редкие взмахи. Несколько стай прошли одна за другой, и каждую я проводил резким кряканьем своего манка. На всякий случай я зарядил картечь, но тут же отложил ружьё в сторону, так как вдруг заметил, что на этой деревянной дудке можно играть, если манипулировать руками у раструба, а губами и языком поджимать мундштук. Теперь я не просто дудел, а учился, благо учителей пролетало в избытке. Иногда мне казалось даже, что я подражаю идеально, но при попытке повторить удавшийся звук, я получал вопль раненого слона, которые, к сожалению, в этих местах не водятся.

И тут случилось чудо. Прямо надо мной, метрах в пятидесяти от земли раздался отчётливый призыв. Я увидел гуся, про которого говорили местные. Он налетел со спины, со стороны леса, и поковылял своим неравномерным хромающим махом в сторону озера. Я вскочил на ноги, но гусь растворился в сумраке раньше, чем я осознал, что в руках у меня нет оружия.

Это и был один из тех подранков, которых мы не нашли в первый день. Всю неделю он летал над деревнями и звал своего товарища. Может быть, своими криками я разбудил в нём надежду? Но урок он преподал мне ценный: на охоте никогда нельзя терять бдительность и выпускать оружие из рук. Дважды не войти в одну реку, дважды не попасть в одну воронку, а вот дважды проворонить одного и того же гуся... — легко! Плюнув с досады себе на сапог, я подобрал ружьё и пошёл на дорогу.

Ночь упала со скоростью театрального занавеса. Я шёл через поле, спотыкаясь на кочках, пока не очутился возле деревянных секций забора, сложенных то штабелем, то «домиком» вдоль всей дороги. Перепрыгнув отливную канаву, я ступил на укатанный грунт. Покрытие дороги заметно белело на общем фоне, указывая мне направление.

Со стороны деревни вот уже полчаса лаяла собака, голосом ни похожая ни на Иркута, ни на Дези. То рыча, то захлебываясь собственной злостью, она нападала на кого-то, или на что-то молчаливое и безответное. Позавчера Степаныч притащил барсука, по которому оба Женьки притравливали потом собак. Я подумал сначала, что зверь мог убежать, но, вспомнив, что уже тогда он был на последнем издыхании, отмёл эту догадку. В общем, я решил не вынимать из стволов картечь, пока живым не доберусь до дома.

До поворота оставалось не больше километра. Прямо над ним нависал тусклый пьяненький фонарь, который освещал только свой ветхий столб с отставленной усталой ногой. Свет его растворялся раньше, чем долетал до земли, однако, я его почему-то видел.

Лай доносился прямо с дороги, приближаясь. И когда я подошёл вплотную, то понял, что отчасти он касается и меня. Большой рыжий кобель отступал в темноту, но не замолкал. Внезапно в придорожной канаве что-то шевельнулось. Я сразу забыл про собаку и кинулся туда. Маленькая серая тень попыталась затаиться, но я уже видел движение и безошибочно стиснул её ладонями. Когда я поднёс руки к лицу, то увидел маленькую голову с длинющим клювом, который приоткрывался в такт дыханию. Пульс загнанного вальдшнепа, наверное, перевалил за тысячу и сливался с дрожью его тщедушного тельца. Увидев, что я завладел его добычей, кобель попытался возразить, • но я нехотя пихнул его в рёбра сапогом, и, преувеличенно завизжав, он убрался в темноту.

Возле дома я увидел Евгения. В одной руке у него было ружьё, а в другой фонарь. Он был взволнован, отчего руки его дрожали. Тут же был и Степаныч, вдетый уже с обеда или с утра, отчего перебывал: в благом расположении духа.

— Эй, блин, охотники! — крикнул я подходя, — это не ваши вальдшнепа по дорогам разгуливают?

— Да, да! — обрадовался Евгений.

— Чем-то вы ему насолили, что он от вас пешком драпает.

— Да, я пришёл только, — сказал Евгений, — стоим со Степанычем, а тут этот тянет. Я его бац, а он в траву. А оттуда рыжий кобель, и тикать. Как же ты у него отнял?..

— Пнул в рёбра и всего делов...

— И охота была сапоги пачкать? — вмешался Степаныч, — пристрелил бы, хоть кормить не надо...

— А то ты его кормишь, — усмехнулся Евгений, — он у тебя замороженные огурцы с грядки таскает и картошку выкапывает.

Я отдал Евгению подранка. Вальдшнеп пригрелся в руках и с любопытством вертел головой. Евгений хотел добить птицу, но у него это не выходило. Руки совсем не слушались его. Я отошёл в сторонку и краем глаза наблюдал.

За всю неделю, проведённую в Охремково, это была первая добыча старого охотника. В свете, падающем из окна избы, его действия походили на ритуальный танец. Евгений поднимал руки в страшном замахе, чтобы сильно ударить вальдшнепа головой о край бревна, но опустить их резко не мог, и клал птицу медленно, так же, как ребёнок бережно укладывает спать мягкую игрушку. Повторив попытку трижды, он нашёл в темноте взглядом меня:

— Лёха, не могу я, — сказал он, — добей, пожалуйста...

Мне стало жаль и охотника и вальдшнепа. Зачем я вообще его подобрал? Оставил бы несчастному кобелю на ужин.

Взяв у Евгения подранка я почувствовал, что птица успокоилась, не пытается вырваться и не крутится. Резко взмахнув руками, я ударил её об пень затылком...

Ноябрь-декабрь 2002г.