Охремково. 5

Уже через несколько дней охоты я выработал для себя стандартизированный боекомплект. Не без влияния Евгения всю левую часть патронташа я заполнял «еденицей». На данный момент все десять патронов находились под левой рукой. Две крайних правых ячейки занимали пули и следующие две — картечь. Это уже по Женькиным советам: для самообороны, и чтобы было чем застрелиться. Собираясь сейчас в лес, я увеличил эту статью в полтора раза, взяв три пулевых и три картечных патрона. Оставшиеся восемь ячеек я поровну заполнил «дисперсионной» «шестёркой» и «кучной» «семёркой».

Евгений покритиковал бы, заглянув в мои подсумки, но мне действительно стрелять было нечем. Я зарёкся, что в следующий раз буду умнее.

Для солнечного морозного утра я оделся легко, зная, что долгая ходьба и безоблачное небо совсем скоро распарят меня не хуже бани. Я пересёк поле и вошёл в лес по дороге, ведущей строго на север. Всего лишь час назад Женька здесь охотился на рябчиков, поэтому встретить дичь в начале своего похода я совершенно не рассчитывал. Лес был молодым. Здесь трудно определялись грани между кустарником, чепыжником и низкой берёзовой порослью, поэтому, не будь протоптанной дороги — продвижение по таким зарослям было бы невозможным. Остановившись, я оценил видимость и вытащил из стволов советованую «еденицу», поменяв её на, всё больше нравящийся мне «дисперсант». Если птица вспорхнёт дальше десяти метров, я не то что выстрелить, и разглядеть-то её не смогу, а на такой короткой дистанции попасть реально только «раскидистым» патроном. Немного смущало меня то, что в лесу в эту пору можно встретить глухаря, а для него и «еденичка» может оказаться слабой, но бывалые мужики мои научили, что глухарь сейчас кормится лиственницей и осиной. Осина, пожалуй, единственная, у кого осенью убранство ярко-красного цвета. Лиственница, та темнеет, скрючивает хвою до сухофруктного состояния. Эта пожухлость для глухаря — кладезь витаминов.

Безрезультатно поискав в обозримых зарослях красно-бордовые оттенки, я успокоился и закрыл стволы, поставив тем самым курки на боевой взвод.

Метров через пятьсот мелколесье сменилось матёрыми лиственными породами с редкими вкраплениями ёлочных островков. К удовольствию моему видимость увеличилась метров до тридцати, но зато, высоко стоявшее уже, солнце резкостью теней делало картину слишком пёстрой для того, чтобы и на этих тридцати шагах разглядеть неподвижную цель. Не смотря на скудость хвои, лес отчего-то оставался зелёным, словно вопреки морозу листья упорно не хотели желтеть, чтобы хоть на день, хоть на час задержать упадок и пообщаться ещё с тёплыми солнечными лучами. Так что летняя раскраска моего костюма ещё оставалась актуальной.

Увидев впереди горизонтальный шлагбаум упавшего дерева, я решил сфотографироваться, поставив на него— фотоаппарат, который как раз получился на уровне груди. Без дичи и при посредственном фоне пришлось сконструировать интригующую позу, дабы хоть как-то оправдать потраченный кадр.

Первый час моей прогулки дал понять, что сегодняшняя моя охота не будет результативной, так как за всё время я видел лишь поползня и до смерти напугал дятла, задев нечаянно прикладом сухую ольху. И ещё раз где-то далеко справа, кто-то громко зааплодировал то ли мне, то ли своей счастливой судьбе.

Не смотря ни на что, я не вешал ружьё за спину, а, упокоив цевьё на левом предплечье, настырно всматривался в пёструю листву. И это принесло мне удачу.

Кто-то захлопал крыльями совсем рядом, где-то впереди, слева, но зрение ничего не уловило, и только через мгновение из-за ствола крупного дерева обозначился промельк удаляющейся тени. Я не видел эту птицу, я думаю теперь, что не видел и тень её. Лишь движение в густом, неравномерно освещённом растре листьев и веток, виртуальное дуновение, слишком стремительное, чтобы иметь растительное происхождение, слишком живое для сонного осеннего леса. Рефлекс убийцы проснулся внутри раньше меня. Осознанная мысль оказалась слишком медлительной - в то время, как левое предплечье легко подкинуло цевьё, ладонь словила его, а глаз уже искал единственное правильное и прямое продолжение прицельной планки. И как только это произошло — резкий хлопок рванул на себя приглушённый лесной шумок.

Движение прекратилось. Мысль так и не нашла выхода из лабиринта впечатлений и заблудилась где-то между удивлением и восторгом. В секторе всё ещё было шевеление: срубленные дробью веточки надломлено качались; разноцветные листья, спугнутые мощным энергетическим потоком, то и дело спархивали со своих насиженных мест; кое-где над пористой корой старых вязов клубились облачка пыли, подставляя свои завихрения под узкие жёлтые лезвия солнечных лучей. Но то, самое главное, убегающее движение — прекратилось.

Я замер в позе стрелка и слушал, слушал, слушал... Ничего. Ни писка, ни вздоха, ни агонизирующей лихорадки, ни всего того, что могло бы подсказать, развеять сомнения. Я не верил, что попал, это было бы слишком невероятно. Я готов был смириться с тем, что просто не разглядел дальнейшего бегства неведомой добычи, ведь ей гораздо реальнее было раствориться в воздухе, чем мне попасть. Шумно выдохнув застоявшийся в лёгких воздух, я опустил ружьё. Теперь осталось только найти птицу, чтобы доказать самому себе, что всё остальное мне не померещилось.

Не торопясь перешагивая жёсткий подлесок, я пошёл в том направлении, куда стрелял, пристально вглядываясь в землю. Я уже имел опыт поиска в подобных условиях, но в предыдущий раз, во-первых, нас было двое, во-вторых, я знал кого мы ищем и, в-третьих, птица была живой, то есть, шевелилась. Я мог лишь предположить, что беглая тень принадлежала рябчику, коего я видел только на картинках. И ещё одно смущало меня: интуиция, которая зачастую помогала мне раньше, не чуяла смерти; а уж её-то я научился чувствовать и бояться с детства.

Раздвигая сапогами травы и кусты, я по спирали расширял круг поисков, так как не мог даже приблизительно оценить расстояние выстрела. Минут через пятнадцать, прочесав несколько соток, я уверовал в свой промах и решил передохнуть на поваленном трухлявом стволе перед тем, как идти дальше. Ружьё и рюкзак я подвесил на сучки берёзовых крон — растущих из одного корня нескольких молодых деревьев.

Пора было возвращаться. Пройдено много, дичи мало. Уж лучше пойти к озеру, по крайней мере там хоть утку можно увидеть. Сучок, на котором висело ружьё был хлипеньким и едва удерживал его, а ширины ремня хватало, чтобы полностью скрыть ломаный обрубок. Я почему-то залюбовался этим природным уродством. Четыре ствола росли из одного места, образовывая корявый веник. Очень скоро должен произойти естественный отбор, так как один корень не сможет для всех добывать влагу. Я невольно посмотрел вниз, где комели молодых побегов росли вплотную, а в полуметре от земли, где между ними уже была тесная рогатка, застряла маленькая длинноносая птичка.

— Вальдшнеп, — вслух сказал я и почему-то весело и грязно выругался.

Бережно вытащив мёртвую птицу, ещё тёплое тело которой уместилось в ладонях, сложенных в «лодочку», я осмотрел перья. То, что мог обнаружить мой неопытный взгляд — это два, безусловно смертельных попадания в область позвоночника. Я уложил трофей на дно рюкзака, переломил ружьё и вытащил из правого ствола стреляную гильзу, поймав себя на том, что не помнил, какой из курков нажало моё подсознание. В руке у меня лежал тёплый красный цилиндрик, на боку которого я прочитал: «Тайга», №6, «Дисперсант».

«Вальдшнеп, в густом лесу, на двадцати шагах, в лёт?!» — подумал я и ещё раз отвратительно выругался.

Дозарядив ружьё таким же патроном, я вернулся на дорогу и пошёл дальше. Вопрос о возвращении отпал как-то сам собой.

Через некоторое время дорога растворилась. Это произошло так быстро, что я не увидел грани между тем, что было, и тем, что есть. Шёл, шёл... Сначала это была заросшая просека с утоптанной тропой, потом тропа свернула, а просека всё ещё была, и вдруг от всего осталось лишь направление, то есть закреплённый на компасе азимут.

Я огляделся. Древние дубы и клёны обступили меня широко и величественно, словно хотели, чтобы я мог видеть каждого из них. Казалось, что если какому-нибудь дереву вздумается рухнуть, то оно даже при могучем росте своём не достанет кроной ни одного ближайшего соседа. И всё-таки при таком просторе широколиственный бор не пропускал до земли ни кванта света, отчего во тьме и сырости полностью вымер подлесок, а земля покрылась многолетним папье-маше из упавших листьев. К тому же в ту сторону, куда я шёл, явственно обозначился склон, а в порыве мимолётного встречного сквозняка прилетел кислый болотный дух. Решение сменить направление показалось мне вполне естественным.

Я двинулся на запад, решив, что где-нибудь через километр поверну на юг, чтобы к обеду вернуться домой. Через десять шагов из-под меня взлетела тетёрка. Я долго провожал её стволами, и, думаю, что если бы сделал дуплет мимо, то успел бы перезарядиться до того, как бестолковая птица скрылась в прозрачных кронах. Вот только инстинкт безжалостно давил на спусковые крючки, а мудрое подсознание предусмотрительно забыло отпустить предохранитель.

Я проигнорировал Женькин заперт и застрелил тетерю: дал ей отлететь, хладнокровно выделил и спустил курок, только неопытность моя сделала виртуальным и выстрел и труп, а самонадеянность упустила время, отчего я порадовался, но уже позже. В первые секунды я проклинал свою забывчивость.

Охремково. Продолжение следует.