Охремково. 4

Мы вернулись на то место, откуда я стрелял, определили направление поиска и полезли в частый кустарник.

— Вот всегда так, — говорил Женя, — стоит собаку дома оставить, так сразу она нужна. Но, всё равно, надо найти, или хотя бы сделать всё возможное.

Рассмотрев повнимательнее участок предположительной посадки, я заметно приуныл. Частый-частый жёсткий чепыжник сковывал движения до нуля. Где уж тут было подробно прочесать местность, выбраться бы целому и не порвать одежду. Но я старался, а скорее делал вид, что стараюсь найти добычу. Второй подранок подряд -это плохо даже для начинающего охотника.

Минут через двадцать мы прочесали большую половину зарослей. Уже через несколько метров поиски упёрли бы Женьку в канаву, прилегающую к заброшенной дороге, а меня — в речку. И при всём при этом я не мог бы поручиться, что не пропустил затаившуюся птицу.

Когда надежда была утрачена, я остановился возле густого куста и посмотрел в сторону озёра. В просвете ивовых веток мелькнул белый контур разрушенной церкви. «Господи! — подумал я, — помоги нам, если есть у тебя время на столь суетную просьбу!». Опустив глаза, я увидел, что около моего правого сапога недвижимо сидит утка. Первые секунды я даже залюбовался ею. Такая трепетная беззащитность и полное отсутствие страха. Лишь молчаливая покорность судьбе, словно птица знает, что ей в любом случае быть съеденной, так не всё ли равно — когда. Я крикнул Женьке, что нашёл, и он с трудом поверил моим словам.

Я взял в ладони утку, которая при более детальном рассмотрении оказалась линялым северным кряковым селезнем. Он не сопротивлялся, только ещё больше скуксился, плотнее подобрав под себя лапы и крылья, будто замёрз сидеть без движения.

— Добей его, — предложил Женька.

— Как? Шею свернуть?

— Не свернёшь, она у него под любым углом гнётся. Душить тоже бесполезно, он без воздуха полдня проживёт. Некоторые, я знаю, как-то разрывают два шейных позвонка, но это уметь надо, у него на шее кожа по мясу скользит слишком. Я помню в «Заболотье» на уток сидел, так они на меня пачками налетали. Что ни выстрел -трофей. Стою на коленях, а мне Тейфа подранков таскает. Я их под коленки, шеи придавливаю, а жопы наружу. Под каждой ногой штук по пять. А они как давай крыльями бить, чуть на воздух не подняли...

— Ладно, ладно, — остановил я его, — а мне-то что делать?

— Утка твой? Вот и думай сам!

Мы через кусты пробирались к озеру. Сидевший спокойно селезень, увидев воду, легонько клюнул меня в бицепс и начал вырываться. Чтобы удержать его, я перехватился за шею. Он ещё сильнее захлопал крыльями. От этих усилий у птицы открылись раны. Кровь ручьями текла по перьям и разбрызгивалась на много метров вокруг. Лодка, сапоги, рюкзак, штаны стали выглядеть так, словно я только что совершил ритуальное жертвоприношение.

Такое зрелище Женя не смог равнодушно пропустить и щёлкнул затвором своего фотоаппарата. Потеряв много крови, селезень стал успокаиваться, и вскоре совсем притих на носовой доске плоскодонки.

После дневного отдыха мы снова отправились на озеро. На этот раз собака была с нами. Честно говоря, за эти дни данный вид охоты мне слегка поднадоел, и я дал себе зарок пойти завтра в лес, даже если никто меня не поддержит.

Ещё не успев выйти из деревни, мы повстречались с Игорем. Он нёс пакет до половины наполненный рыбой. Поздоровавшись, он взвесил пакет на руке.

— Рыбки возьмёте?

— Возьмём, — кивнул Женька, — только мы уж возвращаться не будем. Там Женя отдыхает, ему отсыпь.

— Цена прежняя, — уточнил Игорь.

— Угу.

— Там, кстати, в заводи, ваш подранок плавает. Меня совсем не боится.

На этом мы расстались и поспешили к озеру. Энтузиазма у меня заметно прибавилось: добрать подранка — дело если не чести, то принципа.

Подойдя к озеру, мы сфотографировались. Просто так, без добычи, но фоне камышей, воды и далёкой церкви. Женя прикрутил на струбцину свой «Самсунг», повесил его на иву и поставил задержку затвора на десять секунд. Мы стояли наполовину в пологой тени заката лицом к неяркому солнцу.

— Ты чего всё время лыбишься? — спросил меня Женя, — хоть бы раз сделал сосредоточенную морду.

Я сделал. Он сбегал к фотоаппарату ещё раз.

После этого мы разделились. Женька с Дези отправился правым берегом нагонять на меня уток, а я опять — налево. Упёршись в непролазный камыш как раз в том месте, где я добыл утреннего селезня, я поднял с острова стаю. Я целился секунду, по законам стендовой стрельбы — целую вечность. Тщательно посадил на «планку» последнюю птицу, не спеша подвинул предохранитель...

Через час -Женька нашёл меня в лодке подавленного и грустного. Собака его, прочесав все камыши берега, сбила лапы в кровь и дрожала от холода.

— Ничего нет, — сетовал охотник, — подняла трёх крякашей на той стороне, так они туда и ушли. Далеко поднялись, не достать было. А ты чего палил?

— Опять подранок, -,я с досадой посмбтрел на озеро, — где-то в тех камышах. Прицелился хорошо. Дал с правого ствола пятёркой. Он упал и плывёт, за островком скрылся. Думаю: «Покрупнее надо, чтобы добить, птица сидит низко, а крупная дробь и сквозь воду пробьёт». Короче, зарядил «еденицу» в оба ствола, дождался, когда подранок в прогале появится и... мимо оба раза. Напасть какая-то.

— Зря крупной стрелял, — ответил Женька, — надо «семёркой» было. Чем мельче тем лучше. Одной дробины достаточно, но только в голову. Сколько дроби №7 в заряде, ты считал, кажется?

— Считал, — кивнул я, — триста тридцать девять дробин...

— Вот. А в «еденице» меньше сотни, по-моему. Так чем проще в голову попасть? Вот и думай сам!

— Откуда я знал, отмахнулся я, — ты мне лучше вот что скажи...

Я вытряхнул из рюкзака четыре красных гильзы от патронов «Тайга», которыми стрелял последние дни:

— Видишь?

— И что? — Женя посмотрел на меня озадаченно.

— А то, что этими четырьмя патронами добыто: две тетёрки и тетерев. Из четырёх выстрелов три «чистых» — без добивания — трофея, причём в лёт. Я пока сидел тут, считал, сколько раз выстрелил «Рекордом».

— И сколько же?

— Девятнадцать. Добыт один бекас, и тот — по твоим же словам — пыжом. Чудес ведь не бывает, правда?

— Я тебе, Лёха, всегда говорил, что патроны надо самому заряжать.

— Это точно. Только я этой дрянью стрелять больше не буду — расстройство одно. У меня их шесть штук осталось, хочешь подарю?

— Пошли лучше твоего подранка искать, — сказал Женька и запустил в камыши собаку.

Я остался безучастным:

— Пожалей ты её, Жень, я там уже всё излазил. Заплыл куда-то гад и притаился.

— Не утешительно, — подвёл итог опытный охотник когда уже совсем стемнело, — теперь у нас тут четыре подранка плавает: два больших — моих; и твоих — поменьше, тоже два.

Очень маленький и очень большой

Ни свет ни заря Женька ушёл свистеть рябчиков. Собака его не находила себе в комнате места, разбудив меня и Евгения цоканьем своих когтей.

Спальник был мне маловат, так что ворочаться без сна тесно, но покидать тёплый вонючий уют его, всё равно, не хотелось. Я думал о том, что надо выполнить данное самому себе обещание и пойти в лес. В любом случае идти куда-то придётся, хотя я с удовольствием провалялся бы денёк в кровати. Меня просто не поймут, если я молодой да здоровый, вдруг останусь дома под каким-нибудь предлогом, придумать который было выше — даже моей — фантазии. В конце концов доворочался я до того, что гнилой брезент раскладушки лопнул и, очутившись на полу, волей-неволей пришлось выкарабкиваться на волю. Скованный коконом спальника, да ещё и вверх ногами, я долго сопел и матерился, прежде чем голышом принял вертикальное положение.

Залив по-новому чайник и поставив на плиту вчерашнюю похлёбку, состоящую из капусты, картошки, вальдшнепа, тетерева и селезня, я наспех оделся, так как Женя, уходя, выключил обогреватели, и утренний вологодский мороз успел пробраться под дверь, заполнив комнату до уровня кроватей.

Не без удовольствия я влез в кирзовые армейские сапоги, надеясь, что в лесу обойдусь без болотников, и очень удивился, что они показались мне слишком лёгкими. Взошедшее солнце обещало погожий денёк, и я не стал напяливать телогрейку, обойдясь армейской «хэбешкой».

Вскоре вернулся Женя. Собака его едва не сошла с ума от радости, но, ко всеобщему облегчению, скоро успокоилась. Он положил на табуретку большую чёрную птицу.

— Хорош рябчик! — усмехнулся Евгений.

— Дай-ка я погляжу, — вмешался я, — а то никогда живого не видел. Ты же говорил, что он с голубя и пёстрый, а этот больше на тетерева похож?

— Тетерев и есть, — ответил Женька, — сижу, свищу, да так хорошо замаскировался, что этот гад мне почти на голову сел. Ну, я его и того, пока он мне на голову не наделал. А после выстрела, какие там рябчики?

За завтраком каждый делился своими планами:

— Я далеко ходить не буду, — говорил Евгений, с трудом цепляя мясо из объёмного казана, — мы с Иркуткой по опушкам пройдём, тетеревов поищем. Пока иней на траве держится они на жировку не полетят.

— А мы с Дези к озеру пойдём, — сказал Женя, — может на ту сторону сплаваем. Игорь говорил, над деревней какой-то гусь летает раненый и орёт громко. Может подранок мой?..

— Ага, — кивнул Евгений, — значит второй подох где-то. Я вам ещё раз скажу, ребята, стреляйте крупной дробью. Птица уже в зиму перелиняла, опушена вся. А ваша мелочь в пуху застревает, пощекочет только.

— Во-во, — добавил я, — это Женька присоветовал мне вторую пачку «семёрки» купить, а теперь выходит — она и не нужна вовсе.

— Ничего, — невозмутимо возразил Женя, — она тебе на весну сгодится.

— На кой хрен мне весна, если сейчас стрелять нечем?

— А что у тебя осталось?

— Из крупной «еденица», всего около десяти патронов.

— Вот ей и стреляй, — ободрил меня Евгений, — «еденица» как раз то, что нужно.

— Так ведь мало её...

— Ну и что? Расстреляй всю, а потом и думай. Чего заранее расстраиваться? Такие разговоры велись у нас каждое утро, а если не велись, то я сам старался их спровоцировать. Из-за неопытности своей я всегда становлюсь перед дилемой: чем набивать патронташ, отправляясь на различные вылазки. И в этом случае совет старых товарищей мне был крайне необходим. Однако, никогда они не были единодушны и говорили разное, поэтому приходилось делать выводы самому.

Охремково. Продолжение следует.