Охремково. 2

Снайп

Утром мы вышли не рано. Взошедшее уже солнце согнало с травы ночной заморозок, лишь только в тенистых местах, сбивающийся ногами иней, нарастал на подъёме сапог холмиками рыхлого снега.

Двухгодовалый кобель Евгения по кличке Иркут затеял с Дези бестолковую беготню. Хозяин попытался окриком привести лайку к повиновению, но у собаки от сиденья на цепи, наверное, слишком затекли мышцы. Пока Женька не отозвал Дези, Иркут не успокоился.

Старые мои наставники решили проигнорировать дорогу и прямо от деревни идти с охотой. Мы рассредоточились на поле с интервалом в пятьдесят шагов. Я шёл левым краем, Женька — правым, Евгений — центром. Вскоре нам предстояло углубиться в кустарник, где, по мнению стариков, непременно должны были ночевать тетерева. То, что они были правы, нам доказал Иркут. Первым вбежав в заросли, он поднял на крыло «черныша», который ушёл лесом в Женькину сторону. Я стал неистово жестикулировать ему, что добыча над ним, но он меня не понял. Зато я так сильно размахивал руками, что из-под меня стартовала какая-то птица. Я автоматически вскинул ружьё и выстрелил. И только когда она уже падала, я рассмотрел её серо-коричневый окрас. Вопреки желанию Женьки, я опять застрелил тетёрку.

Но думать было некогда, ибо Иркут, развернувшись на выстрел, уже мчался к моей добыче, и резкий окрик хозяина был для него пустым звуком. Женя говорил мне, что если сбил дичь, то важно успеть быстрее «бандерлога» (он так называл Иркута), а то останешься без мяса. Конечно, кобель кинулся на птицу раньше меня, и мне пришлось ждать подхода хозяина. Евгений отдал мне потрёпанную тетерю, шея которой была оголена, а из распоротого зоба сыпалась мелко нарубленная трава.

Хорошо, стреляешь, молодец, — польстил мне охотник, и я искренне обрадовался этой похвале.

Дальнейший чёс кустов результатов не дал, и мы сошлись вместе у начала тропы на озеро. Женька не стал ругаться, увидев мою добычу, а только покачал головой.

— Смотри в кого стреляешь. Тетерев — чёрный, как валенок, его ни с кем не перепутаешь.

— Трудно, — ответил я

— Что, трудно?

— Трудно подавить рефлекс мгновенного выстрела. Как на стенде, там ведь любая цель — очко.

— А ты был на стенде? — вмешался в разговор Евгений.

— Был, а что? — соврал я и тут же устыдился.

— Ничего. Это помогает.

— Помогать-то помогает, — усмехнулся Женя, — только стенодвики эти долбят всё, что шевелится. А ты, Лёха, охотник, сдержи себя на миг, рассмотри, определи, а потом стреляй. Нельзя стрелять на шорох и звук — это дело дурное.

— Ладно, — отмахнулся я, — обещаю, что попробую.

За разговором мы не заметили, что Иркут куда-то пропал, и только когда он начал визгливо брехать где-то впереди, Евгений поднял кверху палец, а Женька пихнул меня в бок:

— Чё, застыл? Слышишь, собака работает? А-ну давай бегом, ты самый молодой.

С ружьём наперевес быстрым шагом я пошёл на голос Иркута. Метров за десять я приостановился, поднял ружьё и крадучись последовал дальше. Вертикально задрав морду, собака скакала вокруг берёзы. Сквозь полу-облтевшую желтизну в рогатине ветки просматривался какой-то зверь (птица давно бы улетела). Я хорошо прицелился и хотел было спустить курок, но вспомнил Женькин совет о стрельбе на шорох и движение. Ведь мне же ничего не мешало рассмотреть цель, стоило лишь сделать два шага в сторону, обходя кустарник. Когда я совершил это перемещение, то опустил ружьё и с досады неприлично обозвал кобеля, который не постеснялся загнать на берёзу обыкновенную кошку. Хорош бы я был с таким трофеем.

Подошедшие охотники попеняли на мою нерешительность. Евгений за то, что я не преподал собаке урок по облаиванью и, как следствие, получению добычи, а Женька потому, что я не уничтожил хищника. Но я пропустил мимо ушей все замечания, так как стоило местным хватиться своей кошки — первым делом подумали бы на нас.

На берегу лёгкий утренний ветерок шевелил тростник. Поиски начались от бухты. Женя и Дези взялись за камыши, а Евгений с Иркутом полезли в кустарник. Я мог помочь лишь визуальным осмотром. Уже через полчаса стало ясно, что гусей нам не найти: ни перышка, ни кровинки птицы за собой не оставили.

Евгений досадовал на нас:

— Сколько говоришь, всё не слушаете, палите всякой мелочью — отсюда и подранки. Птица сейчас в пере вся, особенно водоплавающая. А, Женек, ты чем стрелял-то?

— Тройкой...

— Во-во, а на гуся сейчас тройки маловато.

— Ты, вот, старый гусятник, скажи лучше, куда они деться могли: не могли же они от воды уйти далеко?

— Ещё как могли, — Евгений потрепал за ухом свою собаку, — раненый гусь на километры в лес уходит. Забьётся в кусты и дохнет — пойди найди его. Его картечью-то не всегда собьешь. Бывало, дуплет сделаешь, а он летит как ни в чём не бывало, а километров через пять падает замертво. Ну, ладно, мы с Иркуткой пойдём вдоль ручья, а вы тут ещё поищите.

Медленным неровным шагом старый охотник покинул нас.

Лазая по камышам Дези сбила в кровь костяшки лап и сильно вымокла. Женя молча курил, присев на нос лодки. Ветер до бухты не долетал, поэтому в идеальной глади воды небольшая разрозненная облачность отражалась даже резче, чем была на самом деле. Вставший за ночь ледок уже был перемолот поисками, и только отдельные слюдяные стекляшки прибивались к зарослям и мягко шуршали.

Подумав минут пять, Женя велел нам с Дези садиться в лодку и погрёб вдоль камышей левым берегом. Я ещё не успел толком изучить местную гидрографию и узнавал всё в процессе охоты.

Мы проплывали мимо нашей вчерашней засады, которая ничем не выделялась из всего архипелага растительных островков, только заметный широкий залив напоминал о вчерашнем вторжении. В заливе плавала красная гильза, и Женя приостановил ход, заинтересовавшись. Не разворачивая судно, он заплыл в камыши кормой и попросил меня подобрать использованный боеприпас.

— Ну, блин, дела, — удивился охотник, рассматривая гильзу, — я в темноте патрон перепутал и по гусям пятёркой долбанул.

Мы поплыли дальше. Вскоре показалось устье ручья, впадающего в озеро, а прямо напротив него располагался небольшой островок, который очень заинтересовал Женьку. Остров был настоящим, то есть с нормальной земной твердью и, тем не менее, густой камыш на нём позволил бы хорошо замаскироваться. В равномерной густоте стеблей Женя разглядел несколько утиных тропинок и указал на них мне. Присмотревшись и я тоже заметил неуловимые дорожки с оставленными на них перышками.

Дальше мы опять пошли вдоль берега. Стратегия была проста. Ночевавшая в камышах утка должна была подняться при нашем приближении. Но по мере проплывания мы заметили натянутую ледяную корку. Значит птицы могли ночевать или на большом водоёме, или на речке. Словно в доказательство этому со стороны ручья грохнул выстрел, наверное Иркут вытоптал кого-нибудь в лесу.

Утки на озере не было. Наш утренне-дневной выход оказался бесполезным. Немного не доплыв до песчаного пляжа под церковью, мы причалили в редком тростнике. По словам Жени здесь находилась, или могла находиться вторая лодка Семёныча, которая была поменьше, поновее и не протекала.

В отличие от того берега, отмель здесь была твёрдой, камыш — редким, и просматривался насквозь. Мы молча шли берегом и вскоре набрели на привязанные к берегу лодки. Ни одну из них Женька не узнал:

— Всё-таки спросить надо. Вдруг чужая? Сегодня пока на той поплаваем. Прямо перед нами над камышами взвился кулик и полетел вдоль зарослей кабрируя, то есть набирая высоту на коротком отрезке, а затем падая до первоначальной. Полёт его напоминал неравномерную остроконечную волну. Я пальнул — промахнулся. Женька — тоже. Мой второй выстрел цели достиг: маленькая птичка камнем упала на открытую воду метрах в пятнадцати от нас.

— Не фига себе! — удивился Женька, и я вместе с ним.

Дело в том, что ружья у нас кучные, и на такой дистанции дробовой заряд ещё летит густо, почти единой пулей, поэтому данная стрельба может считаться пустой тратой патронов.

— Кто это? — спросил я, так как мои познания в орнитологии сводились к отличию американских окорочков от голландских грудок.

— Бекас, вроде...

Я прыгнул в чужую лодку и через минуту принёс добычу на экспертизу. Но Женька повёл себя странно: он отогнал меня вдоль берега метров на двадцать и велел забросить птицу в камыши. Я так и сделал, после чего он пустил в поиск свою собаку. С нескрываемым эстетическим удовольствием я за ними наблюдал.

Поперечный «челнок» дратхаара сам по себе поистине живописен. Вытянув усатую морду немецкая легавая припадает немного телом к земле, отчего на холке проступают во время бега острые поршни лопаток, как у крадущейся кошки. Причуяв моего кулика, Дези замирает на полушаге. Словно натянутая струна она ожидает, когда коснётся её нерва острый медиатр команды...

После фотографирования с добычей, Женя начинает предварительный осмотр. Если не считать, что у кулика отсутствует задняя половина головы, на теле ран не имеется. А из того, что снаряд не оторвал голову целиком, опытный охотник сделал вывод, что он был лёгким и имел малую скорость.

— Ты его пыжом убил, — добавляет эксперт и кидает птичку в рюкзак.

— Они, наверное, в патрон дробь забыли положить.

— А чё за патрон?

— «Рекорд» мать его ети, — я сплюнул с досады, — другой «пятёрки» в магазине не было.

Женька задумчиво почесал небритый подбородок:

— Наверное это не бекас, больно полёт у него странный. Скорее дупель, они размером и окрасом одинаковые.

— Вот и не говори никому, ведь на фотографии полёт не виден, так что пусть будет бекас.

— А какая разница? — удивился Женька

— Большая, просто огромная, — я повесил рюкзак за спину, — дупель — это дупель, тьфу... А бекас по-английски — снайп. А тот, кто его добыл, стало быть, как зовётся?.. То-то... >

Охремково. Продолжение следует.