Охремково

Два Евгения

У Евгения болезнь Паркенсона. Человеку с его характером это приговор, а не диагноз. Он крепко жмет мне руку и долго трясет её, и я понимаю, что это единственное, что он может себе позволить без болезненного усилия над собой. Охота — сама по себе — тяжелейший психический недуг, бороться с которым можно лишь очередной дозой, тем самым только усугубляя болезнь. Поэтому мы все здесь. Два Евгения и я, только что подъехавший к полуразвалившемуся дому в деревне Охремково. Чтобы как-то различать компаньонов я решил величать их по старшинству Евгением и Женей, хотя сам гожусь одному в сыновья, а другому — во внуки.

С Женей мы знакомы около трех лет, ровно столько, сколько я работаю в конторе М., где он; охраняет строительную базу. С Евгением же я познакомился только что. Это его место, его угодья, и он среди нас главный.

Пока я достаю из багажника своей «Таврии» ружьё и патронташ, они оба спрашивают меня о дороге. Мне нечего сказать, кроме того, что я заблудился, что у машины из-под крышки погнало масло, и что уже собирался вернуться домой, пока кто-то из местных не подсказал мне место нашей стоянки.

У Евгения забронирована здесь комната. Остальную часть дома потихоньку разбирают на растопку соседи, так как заготовить дрова мешает «горькая», с помощью которой здесь и решают любую проблему, в том числе и о том, чтобы хоть одну комнату оставили в покое. Она сложена из калиброванного соснового бревна, причем изнутри горбыли стесаны в плоскость, а углы заведены овально, что создаёт удивительный узор из годичных колец. Внутри большой стол, три длинных лавки, стул, две кровати и расскладушка, которая достается мне, как гостю. Одного окна нет, но старики мои уже приладили целофан, врубили тен, потребляемую мощность которого даже трудно себе представить, и в комнате тепло и сухо.

Мне только этого и надо: за последние два часа я много нервничал, а здесь можно прилечь и успокоится.

Тетеря

Тропа до озера утоптана изрядно, что говорит о частом пользовании ею рыбаками, но, не смотря ни на что, Женя заставляет меня снять с плеча ружьё и нести его в руке. Сам он сзади, а собака его — молодая сука дратхаара по кличке Дези -вышла на свое первое поле. Она полна сил, но послушно идет за хозяином, хотя и дрожит от нетерпения и азарта.

На мне все новое: шляпа от «Росхантер», армейский комуфляж со здоровенным тесаком на портупее, патронташ только из магазина и большие болотные сапоги. Они немного великоваты и поэтому запаздывают за ногой при выдергивании шага из мягкой илистой каши, отчего разносится по округе громкое чафканье.

— Ноги подымай! — строго шипит Женя.

Я полуоборачиваюсь чтобы огрызнуться, но тут же вздрагиваю от неожиданности. Из-под ног выстреливает что-то большое серо-коричневое и, аплодируя мне громко, летит вдоль тропинки. Ружьё у меня в руке, и я замираю только на полсекунды. Далее вскидка, предохранитель, выстрел. Птица падает в траву.

— Дези ! Нельзя (хлопок по морде)! Назад!

Я осторожно подкрадываюсь к месту падения добычи. Вдруг опять раздаются аплодисменты, но нет уже в них пугливого восторга полета, лишь жиденькая судорожная агония. Но я успел заполучить не стираемый рефлекс на этот звук и уже готов к добиванию.

— Не надо, Лёха! — окрикивает меня сзади наставник, и мы останавливаемся над мертвой птицей.

Собака сходит с ума.

— Тетёрка, — укоризненно говорит Женя, — но тебе можно, на первый раз прощается.

Он достает из кармана связанную в кольцо верёвку, делает петлю и за голову подвешивает птицу мне на шею. Собака вертится вокруг меня за что получает еще одну оплеуху от хозяина.

— Нельзя, тварь! Если она сейчас тетерева разнюхает, то не видать нам ни перепела, ни бекаса, она их игнорировать будет. Ты чем бил?

— Шестёркой, дисперсант.

— Вот видишь, Лёха, кучность — она на фиг не нужна, но больше вдоль тропинки не стреляй, а то вдруг рыбаки пойдут. Ладно, иди вперёд. Уже к озеру подходим, заряди чего-нибудь покрупнее.

У озера я спугнул двух вальдшнепов. Они так резво подпрыгнули и растворились в кустах, что я только рот успел разинуть. Но это не сильно расстроило меня, так как даже два вальдшнепа меньше, чем одна тетеря.

Гуси

До заката было около часа. Мы стояли к нему спиной в тени прибрежных кустов и деревьев. Правильное овальное зеркало воды отражало серые пики камышей, жёлто-зелёный лес на противоположном берегу и белую колокольню без купола на вершине пологого склона, который оканчивался у воды песчаным пляжем. Даже с такого расстояния было видно, как выделяет оранжевое уже солнце куски белой штукатурки, чудом ещё сохранившиеся на стенах разрушенной церкви.

Женя опять позволил мне идти вперёд, и мы двинулись налево вдоль камышей, и метров через сорок очутились на берегу небольшой, выполненной из густой растительности, бухты с узким проходом на чистую воду. Уток мы тут не увидели, зато к берегу были причалены две лодки с одной парой вёсел.

— Чьи это? — спросил я.

— Наши, — отрезал Женя, — пузырь за них Степаныч уже допивает. Вешай птицу на дерево, только чтоб собаки не достали и вычерпывай воду.

Мы выбрали ту лодку, что побольше и принялись готовить её к отплытию. Она не то чтобы текла, но заметно промокала, поэтому тут же валялись пластмассовый плафон настольной лампы и донная половина пластиковой бутыли. Конечно, всю воду вычерпать не удалось, но когда я утяжелил корму своим весом, остатки стекли под лавку, и собака могла сесть на носу не намокнув. Женя взялся за вёсла и мы скользнули вдоль камышей.

Сразу стало понятно, что засушливое лето опорожнило водоём почти до ила. Вёсла то и дело путались в водорослях и цеплялись за дно. Мы дважды сели на мель, и мне пришлось помогать третьим веслом, которое мы предусмотрительно прихватили из сломанной пары. Женя держал курс в заросли, которые отстояли отдельно от всех и напоминали остров. Лодка с разгону врезалась в камыш и остановилась. Схватив пучки жёстких стеблей около носа судна и подтянувшись, он ещё глубже втащил нас внутрь. Я пытался помогать ему веслом. Когда мы оказались в центре, он посоветовал по возможности замаскировать промятую «дорогу». Я попробовал загнуть стебли назад, но мне это почти не удалось.

— Ладно, хватит, — шёпотом сказал Женя, — а то ты лодку обратно вытащишь.

Мы надолго замерли.

Сначала темнело медленно, и мне без труда удавалось блюсти кормовой сектор, тем более, что никто не собирался в нём ни пролетать, ни садиться. Женя знал, а я догадывался, что вечерний лёт вот-вот начнётся, и когда стемнело так, что лодка слилась по цвету с камышами, он начал крякать в свой манок. Надо сказать, что получалось очень похоже, и так же очень скоро принесло результат. Невесть откуда, не издалека, а сразу резко раздались несколько хлопков и едва уловимый всплеск посадки, словно кто-то долго пикировал из глубины сереющих сумерек и притормозил только над самой водой. Я ничего не увидел и застыл, сжимая в руках шейку и цевьё своего ИЖа. Но слух донёс до меня шелест просовываемых сквозь камыши стволов, а затем, через секундную паузу, и оглушительный грохот выстрела.

Дези прыгнула с борта, едва не опрокинув лодку.

— Нельзя, назад! Зараза! Тьфу! — Женя был вне себя, но возня в камышах заглушила его последние ругательства.

— Подай, Дези, подай! Без команды прыгнула, тварь! — добавил уже для меня охотник, — надо отучать, срочно.

Из кустов выпросталась довольная мохнатая морда, в зубах которой был стиснут почти килограммовый кряковый селезень. Женя втащил собаку за ошейник в лодку и натянуто похвалил.

— Линялый уже, смотри, — он протянул мне тёплую ещё птицу, — не местный, северный... Странно. Пролётные сюда редко садятся. Им же сверху это озеро — просто лужа, тем более, что там, в десяти километрах Кубенское озеро, а в другой стороне Шекснинское водохранилище на таком же расстоянии. Каких-нибудь пять минут лёту и большая вода, а это по утрам небось уже замерзает.

Дези отряхнулась и заметно задрожала от холода. «Не фига во воду лезть без команды, — сказал ей Женя, — я бы этого крякаша потом сам достал, а теперь сиди, блин, и мёрзни».

Вдруг где-то далеко со стороны моего сектора раздался слабый периодический скрип, словно кто-то на ночь глядя решил покататься на не смазанных железных качелях. Я так и подумал в первые секунды, но скрип заметно приближался: «Крип -курдык, крип — курдык». Поистине, качели казались крылатыми.

— Гуси, — удивлённо шепнул Женя и полез в патронташ.

Птицы прошли далеко. В нависшей темноте я даже не сумел их разглядеть, поэтому решил забыть об этом. Но крик перестал отдаляться и, даже показалось, что приблизился. Откуда мне было знать, что когда гусь летит невысоко —он кружит и ищет места для ночлега. Потом мне уже не показалось, что крики стали ближе. Я почему-то встал в рост и увидел, что стая находит прямо на нас. Я одновременно раскрыл рот и стволы, но перезарядиться уже явно не успевал. Метрах в двадцати над нами неравнобокий клин шёл на посадку. Женя прицелился, академично повёл стволами и жахнул. Двое замыкающих резко упали на крыло и скрылись в околоземных кустах примерно там, откуда мы недавно отчалили.

Дези повела себя точно так же, как в первый раз, и Женя не успел схватить её за ошейник. Дальше была паника. Мы судорожно выгребали из камышей кормой вперёд. Собака пыталась вернуться в лодку, шкрябая по борту когтями.

— Куда ты прыгнула, дура?! — орал на неё хозяин. — Ты их видела?! Ты их унюхала?! Эх, блин, мне бы твоё чутьё!

На чистой воде он втащил собаку в лодку, и мы на трёх вёслах как могли понеслись в бухту.

— Ты видел, видел?! Двое упали. Чёрт, как жаль, что темно.

Высадка на берег чем-то напоминала американский десант в Нормандии осенью 44-го. Я включил фонарь, но Женька крикнул, чтобы я немедленно погасил свет. Я понял свою ошибку, так как сразу nocлe этого стал видеть значительно хуже и долгое время ещё «ловил зайчиков», а не гусей.

Следующие сорок минут мы прочёсывали берег, а Дези — камыши и воду. Суматоха была невообразимая. Скажи кому — не поверят, что двое из лодки не считая собаки могут затеять на озере такую возню, словно стая, до этого мирно дремавших, крокодилов внезапно напала на стадо, пришедших к водопою, антилоп. Женя как мог направлял собаку в разные места.

— Ищи, Дези! Ищи гусей! Давай!

Но всякий раз, громко бултыхаясь и фыркая, она возвращалась ни с чем. Раненные птицы не могли ещё уйти далеко, и затаится в камышах они тоже не могли, так как мы перепахали всю прибрежную зону. Выходило, что ранение было слишком лёгким. Женя скорее промахнулся основным снопом дробового заряда, края которого лишь пощекотали перья.

Наконец-то стемнело так, что я с трудом отыскал свою, подвешенную на дерево, тетёрку. Так хорошо начавшаяся охота под конец принесла нам разочарование.

— Была бы Тейфа, — по пути с озера сетовал Женя о своей второй, а точнее — первой, собаке, которая осталась дома, — та злая до дичи, из-под земли этих долбанных гусей бы выкопала.

— Ладно, утром вернёмся, — я хотел успокоить скорее себя, чем его, -может Евгений со своей лайкой помогут.

— Что вернёмся, то точно, обязательно. А собака здесь не при чём. Она, конечно, дура что без команды прыгает, но это моя ошибка, которую исправлять надо. Она всего лишь инструмент в руках охотника, как ружьё, понимаешь? Бери, пользуйся, она не умеет думать куда ей бежать. И если она не нашла там, где показали, значит их там нет. Просто нет и всё. Самое лучшее ружьё в руках дурака -обычная палка. Значит мы не там показали, а ветер — с воды, и собака не чует, то есть гуси упали на берег и ушли в глубь кустов... Чёрт с ними, завтра найдём.

Охремково. Продолжение следует.