…пуще неволи. 6

С этого момента охота началась. Шум Толиного «Бурана» стих в заиндевевшем лесу. Тяжёлую Гришину технику тоже заглушили надолго. Только мне как-то не успокаивалось. С одной стороны, мне не хотелось быть на виду, то есть на просеке, с другой — неплохо было бы чтобы мой сосед Саша, всё-таки меня видел. Я боялся его долбанного ружья больше, чем поднятого шумом вероятного медведя-шатуна. Стоя в своём кусте, и чувствуя, как холод начинает ощупывать замеревшие мышцы, я не торопился переменить позу, чтобы шорохом замёрзших веток не провоцировать охотников на интерес к моей стороне. Сашу я не видел, но его местоположение легко угадывалось по отрывистым сизым клубам табачного дыма, то и дело размыто и грязно повисавшими в неподвижном прозрачном воздухе.

Когда стоять без движения было уже невмоготу, я решил пошевелиться. Не сделав этого, я обрекал себя на такое же остекленение , как у окружающих меня высоких ёлок. Чтобы у Саши не возникло мысли, следующим движением, не резко, но уверенно, я выпрыгнул из кустов обратно на просеку.

— О! — радостно воскликнул Саня, которому явно сделалось скучно, — ты куда пропал?

Он говорил не громко, но и за сто шагов в неподвижной атмосфере звук отскакивал от всего, как бильярдный шар от мраморного пола, проскочивший в дырявую лузу.

— Посрать ходил, — сострил я, понимая, что охота безнадёжно испорчена.

— Навонял небось, всё зверьё распугал, — ухмыльнулся сосед

— Небось…

— Я тут анекдот вспомнил!..

— Валяй, — отмахнулся я и выслушал старую байку про охотника и разбуженного зимой медведя.

Саша не успел закончить. Где-то совсем недалеко взвыл «Буран». Потом всё стихло. Выстрел. Я присел от неожиданности и снял ружьё с предохранителя. Через две секунды, медленно отмерянные застывшими мозгами — ещё один выстрел. Где-то далеко впереди сквозь чащобу ломился «сохатый». Лесной стон его бега медленно удалялся. Я не видел его, но взволнованным нутром ощутил размеренные удары широких копыт. И всё это удалялось, и всё восторженно бежало прочь от меня. Зато приближался «Буран». Через пару минут ревя и чихая он выскочил из кустов на просеку.

С той стороны «номеров» к снегоходу спешили охотники, но Толя, не обращая на них внимания разевал рот в нашу сторону, стараясь, видимо, перекричать «Буран». Когда он догадался выключить двигатель, до нас донеслись его последние слова:

— Охренели вы, уроды, ёп вашу мать!

После этого он в изнеможении опустился на седло. Мы рискнули приблизиться.

— Всё, хорош, — наконец сказал он, — конец охоте, пора собирать манатки.

— Ты их видел хоть? — спросил Слава недовольно разряжая карабин.

— Видел, ещё как видел, — усмехнулся Анатолий. — Иду загоном, чувствую, близко. Точно. Через минуту вижу след лежанки. Ну, думаю, не уйдём сегодня без лося — точно на «номера» идут, это по следам видно. Вдруг выскакивает на меня лось да вправо березняком уходит, до него метров двадцать всего. Никогда не видел, чтобы зверь на загонщика бежал. Пока карабин со спины содрал, бах, а пуля точно в берёзу попала, та аж зазвенела вся, а у лося, бля, весь бок передо мной! Затвором вторую, бах! И опять точно в берёзу, прямо в середину. Берёзки эти — название одно — ладонями обхватишь, а пули застревают. Так и убежал зверь… Говорил же: полчаса не курить и не болтать. Он вас больше меня испугался.

— Ладно, — подытожил Слава, — перекусим малость, да в обратную дорогу двинем.

Между тем на улице заметно потеплело. Пока мы резали хлеб, сало и расчехляли термоса, солнце перестало существовать, заслонившись надвигающейся массивной серостью, которую даже нельзя было определить как тучу. Она равномерно наползала размытой взвесью, однотонно заполняя горизонт.

— Пурга идёт, — посетовал Толя, — не заблудиться бы.

— Ничего, — Гриша стряхнул с шапки первые снежинки, — своим следом выйдем.

Через несколько минут мы забрались «на броню», и машина двинулась в обратную дорогу. Толя, как прежде, ехал впереди, отворачивая лицо от невесть откуда взявшегося ветра.

Снег начался с мелкого, который мокротой и холодом покалывал лицо. Он падал быстро, словно замороженный дождь, и удары миллиарда льдинок его по металлу машины сливались в звенящий шорох, больше напоминающий потрескиванье ЛЭП, нежели какие-либо механические перемещения. Потом снег полегчал. Заметно стих ветер. Снежинки, объединившись в хлопья с кулак, медленно полетели почти горизонтально, и, казалось, что не сделай они этого объединения, лёгкость понесёт их снизу-вверх обратно в тучу.

Пурга обволакивал плотной простоквашей, ограничив видимость до нескольких метров. Иногда порыв ветра действительно нёс хлопья вверх, и я, потеряв всякую ориентацию, ощущал себя то подвешенным за ноги, то стоящим на стене. Мотор Толиного «Бурана» слышался то спереди, то сверху, то откуда-то изнутри.

Снег начал залеплять лицо и набиваться за шиворот. Потеплело градусов на двадцать, отчего он сделался липким и сразу комкался под стряхивающими ударами. Я подумал, что коль я полностью потерял ориентацию, и ни одно из шести чувств не работает, то надо их отключить. Я заполз на настил, поднял воротник, нахлобучил поглубже шапку, убрал под себя ружьё и улёгся вдоль левого борта, который на счастье оказался достаточно высоким, чтобы при сильном крене я не перекатился наружу.

Под плавное покачивание и баюкающие глухие звуки, я не заметил как задремал, и уже не видел, что Саша и Игорь последовали моему примеру.

Время, как и пространство тоже перестало существовать. Экипаж в анабиозе, а кто или что вело наш корабль к дому — неважно. Неважно также: прошёл час или век, или включился обратный отсчёт и мы никуда не ездили — важно лишь то, что в определённый момент движение прекратилось и, приподнявшись, я разглядел очертания знакомой избы.

Подниматься было тяжко. Метель навалила на меня такого же снежного «меня», то есть лишних 5 пудов липкого веса.

Толя и Гриша откапывали ворота ограды, чтобы загнать технику, а мы нескромно ввалились в тёплые сени, где начали с реактивной скоростью оттаивать и промокать. Поспешив скинуть с себя тулупы и валенки, мы прошли в горницу и расселись за столом, на котором с утра ещё осталась кое-какая закуска.

На улице ревели моторы, скрипели ворота, но никакая сила не заставила бы меня не то что выйти, даже выглянуть в окно. После второй рюмки стало повеселее.

Игорь и Саша отодвинулась от стола и закурили, а Слава очистил от воды и крошек место на столе, и вытряс на чистую клеёнчатую скатерть табак из папиросы «Беломорканала». Потом из укромного места в комоде появился спичечный коробок с чёрно-зелёным шариком «пластилина». «Косяк» — сообразил я, и почему-то не удивился. Слава отделил от основной части с десяток крошек и всыпал их в горку табака, немного перемешав обратным концом чайной ложки. Затем с гильзы пустой папиросы прозрачный цилиндрик бумаги был немного стянут вперёд для увеличения объёма табачной её части, и табак начал запихиваться обратно. Слава ловко поддевал прозрачной трубочкой листочки и крошки, подгребая и подтрамбовывая их холостым концом спички. Когда табак кончился, незаполненную часть трубочки он скрутил конусом и слегка подвинул картонную гильзу на табак, чтобы уплотнить содержимое уже с обратной стороны.

Наблюдая за главным распорядителем и спонсором мероприятия, я отметил, что он не дилетант в употреблении марихуаны, однако ему ещё далековато до уровня среднего московского куряки. Подобными вещами я, например, занимался исключительно в Астраханских сельхозотрядах, так как конопля там растёт везде, в то время как в Москве стипендии на неё явно не хватит. Поэтому важным преимуществом перед другими наркотиками считается фактически нулевое привыкание, так как тяга к анаше легко перебивается любой другой табачной сигаретой.

Слава запалил спичку и затянулся. Горницу наполнил сизый табачный дым, только запах у него был мягче и приятнее. Если просто засушить листья конопли и курить их, то впечатление такое, как глотаешь мятный горячий воздух. Эффект опьянения же в этом случае мал. «Пластилин» же содержит только пыльцу цветущей травы и концентрация кайфа в ней сильнее в несколько раз, поэтому в чистом виде её не употребляют, лишь примешивают к обычному табаку.

Слава предложил всем поучаствовать, но Игорь и Саша замотали головами. Я не отказался. После первой затяжки удалось распознать только качество продукта, вторая же удобно уселась в мозгах, существенно потеснив ранее выпитые сто грамм. Отдав «косяк» хозяину, я разобрал своё ружьё и отделив стволы уселся поудобнее. Когда папироса вернулась ко мне, я протянул ствол Вячеславу:

— Держи конец, пойдёт дым — затягивайся.

— Зачем?..

— Увидишь…

Он взял ствол с дульной части. Я, затянувшись, дунул в «казённую». Когда с его стороны заструился дымок, он начал его вдыхать. Сначала выходило неуклюже, потом он вдруг заметно повеселел, ощутив прилив одухотворяющей энергии.

— Ну, как?- поинтересовался я.

— Круто! Только порохом воняет, надо было ружьё почистить.

— Дым, проходя в трубе смешивается с воздухом, — объяснил я, — что увеличивает эффект вдвое, называется «паровоз».

— Во — во, — усмехнулся Игорь, — учись, босс, Московский студент дело говорит.

— Если нет ствола, тростника или лыжной палки, — продолжал я, — можно вставить папиросу огнём в рот и дунуть, а другому затягиваться как обычно — с гильзы, но это менее эстетично, как будто целуешься. У нас на военной кафедре два хипана пытались использовать дуло пистолета Макарова, сняв затворную раму, но там ствол короткий, рукоятка мешает, а если курок сорвётся, то без зубов останешься, туфта, в общем…

В это время в хату ввалились Толя и Гриша:

— Лёха, поехали, — а то дорогу заметёт вовсе

Я пошатываясь пошёл к выходу. «Дурь» сделала своё дело. Я уже «пошёл в базар», а ещё пару затяжек и могло «на ха-ха пробить». Толя вовремя появился в эфире.

— Ну вот, — посетовал он, — полчаса не прошло, а он уже пьяный.

— Оставь его, Толик, — заступился Слава, — парень на каникулах, пускай отдыхает.

— Ладно, давай только живее.

Я с отвращением влез в сырой тулуп, валенки и выкатился на улицу. Шапка мокрая и остывшая мерзко липла ко лбу, поэтому я сдвинул её на затылок, защитившись густыми волосами от её потёртого края.

В прицепе-санях сено перемешалось со снегом, и ещё не сев туда, я задницей ощутил сырость подстилки. Делать нечего. Бросив ружья и рассевшись по местам, мы пустились в обратную дорогу. Выехав из-под фонаря я заметил, что заметно стемнело. Снег не прекращался. Фара сногохода не помогала, а я еле-еле мог разглядеть его задний широкий чёрный брызговик, находящийся от меня всего лишь в двух метрах.

Толя пробирался на ощуп. Он очень хорошо знал дорогу, однако, пару раз нас едва не стащило в кювет. Даже когда мы въехали в деревню, я еле-еле различал дома и заборы по бокам. Собаки нам уже не докучали, и их можно было понять. Попадающиеся фонари казались размытыми светлыми пятнами, и только зная их расположение, можно было распознать пройденный и оставшийся путь.

Очень-очень не скоро кончится Толина дорога, а моя должна была продлиться завтра. Бесконечные километры снега, тайги, асфальта, улиц, рельс и проводов. Это чудо, что всё это есть у меня. Чудо просто то, что я ощущаю и чувствую. Находясь на самом пике блаженства, что в пору завидовать себе, я с трудом верю, что всё это есть, что всё это настоящее. А потом вера уменьшается ещё, и нет у меня ни одного доказательства даже для себя, что всё это — правда.

15.10.2003г.