…пуще неволи. 4

Он включил электроплиту, которая стояла тут же на лавке, и бросил в сковороду несколько кубиков сала. Тем временем, мимо нас за печку проследовал изрядно помятый дядька с лицом заплывшим от вчерашних возлияний. Он исчез за занавеской и стал истово умываться.

— Говорил я вам, — читал мораль хозяин колыхающейся занавеске, — а вы: «посошок», «за охоту», «кроватную», «примордную». Тьфу! Сейчас, небось, никакая охота не в радость. Сашка, эвон, еле живой.

— Нормально, — самый молодой из всех четверых сел и начал одеваться, — мы же отдохнуть приехали, вот и отдыхаем, стресс снимаем, так сказать. Ты, Слава, сам говорил: от семей, от работы долой, а сам здесь и за жену, и за начальника разом. Так и на хрена мне такой отдых?

— Ладно, ладно, Игорёк, — примирительно сказал главный, — я же о вашем здоровье пекусь, а раз вы так, да хоть до смерти упейтесь.

Игорь подошел к столу и поздоровался со всеми за руку. На сковородке уже шкварчали яйца. Он плеснул себе в кружку водки и выпил не закусывая. Негласный сибирский обычай велит наливать себе самому, сколько выпьешь за раз. Тосты с шумными тщательными чоканьями не всегда приняты здесь даже на официальных праздниках. Гости наливают себе в тот момент, когда чувствуют, что тот единственный и неповторимый — настал… Однажды я попытался равномерно разделить бутылку на нескольких человек, пользуясь одной тарой и переливая в другие по очереди, что было в порядке вещей в нашей студенческой среде, когда приходится пить неизвестно что, неизвестно из чего. Здесь же мне жёстко намекнули, что за это бьют морду в приличном обществе, но на первый раз простили.

Сковородка перекочевала на стол, а мы с Толей уступили место Игорю и появившемуся Саше.

— Ты, Толя, загоняй в ограду своё корыто, — громко чавкая говорил Слава, — у нас тут «Буран» нулёвый есть. А мы все на «Газушке» поместимся, на крыше. Ты только знай — дорогу показывай.

Между тем свет лампы сделался тусклее: в небольшие окошки горницы проник авангард наступающего рассвета. И, хотя, до восхода было ещё далеко, звёзды, так ярко освещавшие нам дорогу, тоже померкли, а чёрная бездна меж ними сделалась матовой, словно кто-то горячо дыхнул на замёрзшее зеркало неба.

Толя и я вышли во двор. Немного в глубине его под длинным навесом я разобрал контуры гусеничной машины. Груда бесформенных складок брезента, скрывала её приземистую и, вместе с тем, гармоничную форму. Я имел достаточный опыт эксплуатации подобного вездехода, и готов заявить с полной ответственностью, что невозможно себе представить для данной местности более подходящий транспорт. Метра три в ширину, метров семь в длину, высотой в рост ГАЗ-71 вместо рамы имел несущим прямоугольное корыто-лодку, разделённую переборками на три отсека. Первый отсек — двухместная кабина с боковыми дверцами и люками на крыше. Второй — моторный. Третий, и самый большой — крытый тентом кузов с лавками для пассажиров. Как правило, над кузовом и тентом делали настил для негабаритных грузов. Был он и у этой машины, сваренный из добротного уголка и устланный струганной доской. На такой технике я отработал целый сезон в болотах по Нефтеюганском не только выполняя геодезические свои наблюдения, но и в качестве досуга вытаскивая из трясин и рек этого пятитонного крокодила, причём пять — это только тара — сухой вес, так сказать. Ходовая часть состояла из шести катков и ведущей «звёздочка» с каждой стороны, обрамлённых конвейером восемьсоткилограммовой «гусянки». При всём при этом, эта штука даже плавала, но, опять-таки, только как тара.

Пока я вспоминал все технические тонкости, Толя отыскал в покоившемся срубе гаража новенький снегоход и готовил его к запуску при помощи паяльной лампы.

Поевшие и опохмелившиеся, охотники высыпали на улицу. Под весёлым молодецким натиском заскрежетали вмёрзшие в снег ворота, затрещал на вездеходе каменный брезент, никак не желающий вспоминать свои тряпичные свойства. Из-под другого навеса, где, видимо, спрятали «Мерседес», Гриша и Саша выволокли внушительный аккумулятор, и стали мастить его в кабину.

Оба монстра завелись с удивительной лёгкостью, и с такой же лёгкостью выскочили из ограды на улицу.

В кузове «Газушки» оказалось темно и холодно, но Гриша настоял, чтобы мы залезли внутрь, так как по дороге надо было ехать быстро. Толя загнал свой «Буран» во двор, переложил из корыта в вездеход вещи и поехал вперёд. Гриша — на место механика-водителя, Слава — рядом в кабину, как главный, а Игорь, Саша и я залезли в кузов и плотно зачехлили клапан тента. Машина тронулась и шумно покатила по деревне. Не смотря на то, что я много ездил на таких раньше — в кузове меня возили всего пару раз, и то сильно пьяного. Обычный вид перевозки пассажиров — это «верхом», или, как говорят танкисты — на броне, и тут мне стало ясно почему. Ограниченная видимость, тряска и жуткий грохот совершенно подавляют психику. В таких условиях любая поза неудобна, любая мысль неудачна. Разговаривать невозможно — поэтому приходится только терпеть.

Эта пытка длилась минут тридцать. Внезапно всё стихло. У вездехода нет тормозов, нет движения «накатом», и такая внезапность обусловлена обстоятельствами, но инерцию тоже никто не отменял. Мы еле-еле усидели на лавках, но вылезать ещё не решались, так как пока водитель сам не откроет борт, нельзя быть уверенным, что машина не начнёт двигаться. Но выпускать нас не торопились. За бортом приглушённо слышались несколько голосов. Слов разобрать было невозможно. Потом клапан открылся, и на с выпустили на свободу.

Толя объяснял обстановку:

— В этих колках будем искать, — неопределённый жест рукой, — я сзади поеду по вашему следу. Гришка след из кабины сам увидит, а вы глядите в оба — из-под машины могут куропатки вылетать. Лёха, заряжай дробь, только смотри осторожнее, люди кругом. Всё! По машинам!

Гриша со Славой залезли обратно в кабину, а остальные взобрались на настил. Конструкция его, совершенствуясь из года в год, достигла тех размеров, какие наиболее удобны в использовании. По краям из уголка были сделаны невысокие перильца, а спереди и сзади, чтобы возить длинные палки — они отсутствовали. Высота тоже рассчитывалась так, чтобы на переднем краю площадки было удобно сидеть, поставив ноги на капот. Непонятно только, почему бы конструкторам не продумать было комплектовать таким оборудованием все машины, предусмотреть крепления, рассчитать нагрузки, а то мучаются бедные люди.

Мы все сели на передний край, взяв на изготовку свои стволы, и машина тронулась по целине. Оказавшись в родной стихии, «Газушка» поплыла. Днище лодки легко скользило по снегу, не надрываясь шептал мотор, а «гусянки» мерно стрекотали мягким перебором. Если попадалась по пути сушина, то приходилось уворачиваться от падающей макушки, остальной же ствол вездеход вминал в бархатную мякоть.

Солнце уже поднялось над лесом и нещадно жгло глаза мирриадами отражённых от снега блёсток. Если Гриша разворачивался к нему носом, то приходилось даже щуриться. Так мы приблизились к первой рощице и остановились у теневой опушки. Толя не стал догонять нас, а махнул рукой и поехал по солнечной стороне. Мы же медленно поползли дальше. Где-то на другом конце этого лесного острова мы должны были встретиться.

Снежный покров отнюдь не был ровным. По всему было видно, что до нашего появления кипела здесь настоящая таёжная жизнь. Вдоль опушек в мелких прутьях четырёхтактный заячьи следы усыпали всю поверхность, на деревьях ясно виднелись следы их резцов. Иногда пересекала это гульбище равномерная строчка лисицы. Немного подальше наехали мы на добрую сотню подтаявших воронок. Наверное стартовала здесь из-под снега тетеревиная стая, да так стартовала, что снег с соседних деревьев попадал вниз, образуя пористые язвы.

Минут через двадцать мы съехались с Анатолием, так ничего и не обнаружив. Решено было ехать к другому колку. Но Слава, вдруг, насторожился и посмотрел в даль.

— Смотри, Толь, кто это?

Мы все обернулись, куда показывал начальник, но ничего существенного не увидели.

— Да вон же, вон — на ёлке!

Над тем лесом, куда мы должны были ехать, высилась макушка огромной ели, а на самом верху сидела какая-то птица.

— Ну и что? — Гриша тоже увидел её, — птица и птица.

— Не дай бог сорока, — проворчал Толя.

— Да какая сорока? — воскликнул Слава, — на таком расстоянии сороку и не разглядишь. Глухарь может быть?

— Вообще-то по посадке похожа на ворону, а так пёс её знает…

— Может напугаем? Сколько здесь, метров пятьсот?

— Во, блин, — Игорь усмехнулся и плюнул в снег, — так бы и сказал, что тебе стрельнуть не терпится. Всё, братцы, затыкайте уши.

Слава долго колдовал над прицельной планкой, передёрнул затвор и прицелился. Зря я не послушался совета Игоря, так как в следующий миг в ушах у меня разорвался снаряд, потом ещё долго с воображаемых полок сыпалась и сыпалась стеклянная посуда. Никто ничего не говорил, а все только раскрывали рты и бойко жестикулировали. Я пытался читать по губам, но сумел только разобрать и-то приблизительно реплику родного дяди: «Мудак! Говорили же — уши заткни». Откуда мне было знать, что мощный заряд патрона не успевает прогореть до того, как пуля покинет короткий ствол «Тигра», и половина силы взрыва достаётся не летящему снаряду, а барабанным перепонкам стрелка. При всём при этом птица даже не почесалась.

Зверь, а?! — Славик нежно погладил по цевью свой карабин, — как бьёт?! Аж жуть!!!

Вы бы попусту не шумели, — заметил Толя, — а то всю дичь распугаете. Итак никого ещё не видели.

При посадке «на броню» я ещё раз мельком глянул на ёлку. Птицы там уже не было, и мне пришла в кантуженную голову совершенно глупая мысль: «Долго же летит эта пуля…»

…пуще неволи. Продолжение следует.