…пуще неволи. 3

Почуяв меня совсем рядом завыла Дамка, крепкая рыжебокая немолодая уже сука. Глухо завыла, видимо из будки даже нос не хочет высунуть.

Я вернулся в избу изрядно озябший.

— Рано подымемся завтра, — сказал Толя, — пора укладываться.

Диван в дальней комнате был разостлан, но не от того, что бабушка позаботилась обо мне, а просто я его с утра не заправлял. И этой ночью он показался мне дьявольски неудобным. Сильно изношенный механизм складыванья заметно возвышал одну половину над другой, больно упираясь порогом в бок. Наклонный пол избы — следствие строительства без нивелира — норовил откатить меня от стенки к краю, а не завешенное окно прямо над головой неводило на нехорошие мысли о тайге, волках и медведях. Я не понимал, что бессонница вызвана только предстоящим приключением, ведь я всегда спал на этом диване и ни разу не задумывался о его неудобствах.

Накрывшись с головой толстым ватным одеялом я улавливал звуки дома. Бабушка и Толя ещё долго бродили, гремя мисками и хлопая дверьми. Даже если бы они знали, что я не сплю, то всё равно не попросили бы помочь им. Две коровы, две свиньи, собаки, птицы. За всеми надо убрать, всех накормить, подоить и ещё черт знает сколько всего. И если всё затянется заполночь, то, будь он не ладен, петух, всё равно заорёт в пять и всех разбудит на кормёжку. Ненавязчиво примеривая на себя все тяготы и заботы, я задремал под их грузом, но через минуту Толя тронул меня за плечо:

— Алёшка, просыпайся — нам на охоту пора.

— Ты сегодня раньше петуха? — отчаянно зевая спросил я.

— Я ещё не ложился пока, — ответил дядя и вышел из комнаты

На часах было четыре. Бабушка уже разогревала что-то на электроплите, а на столе стояла вчерашняя недоеденная жареная рыба.

— И охота тебе? — посетовала бабушка, глядя на мою помятую рожу.

— Ничего, — усмехнулся Толя, — сам напросился, пускай едет.

Я всегда думал, что никогда не смог бы жить, как они: круглый год в заботах, без отпусков и выходных; без горячей воды и унитаза. Но сейчас вдруг мне показалось, что не спать совсем гораздо приятнее, чем беспокойно дремать какие-то часы. Ни у бабушки, ни у Толи не было ни одного признака усталости, если бы не угол часовых стрелок, можно было подумать, что продолжается вечер, а не начинается новый день. Я выполз из-под одеяла унылым и разбитым, однако, как н странно, две пригоршни воды на лицо и мятный вкус зубной пасты, быстро вернули мне человеческий облик.

Далее следовало тщательное одевание. Нам предстояло ехать на «Буране» десять километров, ясной морозной ночью на приличной скорости в обездвиженных позах. Вся пестрота и многослойность наших одежд характеризовалась одним словом «шерсть», от одного только упоминания о котором становилось заметно теплее. Бабушка выпростала на кровать все свои закрома, но подобрать мне что-либо подходящее оказалось делом не лёгким. Ростом я пошёл в отца, а худоба являлась визитной карточкой обычной студенческой жизни, когда приходится много бегать и нервничать, но очень мало есть. Толя, как и покойный отец его, был ростом не высок, а в плечах вдвое шире меня. Он с успехом выступал за сборную области по гиревому спорту, занимая каждый год призовые места в своей весовой категории. Вся предложенная мне одежда висела на мен мешком при том, что рукава и штаны были коротки.

После примерки всех нарядов я всё-таки подобрал себе стёганый ватный комбинезон, коротость которого скрыли валенки, и тёплый свитер с длинным воротом. Его так же не удавалось заправить в кальсоны, но массивный «комбез» закрыл спину и грудь плотными накладками. Собачья шапка, армейский бушлат, тонкие вязаные перчатки, а сверху на них меховые рукавицы закончили мою экипировку. Я сложил её на лавке и сел за стол.

Толя оделся быстрее и уже давно копошился в гарже.

Сначала взревела паяльная лампа. Без неё завести двигатель в такой мороз не представлялось возможным. Сам «Буран» стоял в ограде под открытым небом, а сани-корыто валялись около палисадника в опрокинутом виде, чтобы не наметало снегу. Потом Толя приладил лампу на корпусе снегохода, а сам вернулся в избу. И как он только не боялся оставлять открытый огонь среди сухих бревенчатых строений? Бабушка уже собирал на столе нехитрую снедь, которая являлась просто недоеденными остатками вчерашнего ужина и обеда. В такую рань кусок в горло не лез. Толя это понимал и приготовил для провианта большой рюкзак, куда сложил два больших термоса (один с молоком, другой с чаем), две буханки хлеба, огромный шмат сала и все пироги и шаньги, которые вчера пекла бабушка. Остывшая за ночь картошка, сваренная «в мундире», завершила меню будущего привала, а непромокаемая жестяная коробка из-под леденцов, была наполнена крупной солью и уложена в кармашек с особой тщательностью.

Ясная морозная ночь обещала погожий денёк. Толя открыл ворота и выехал задним ходом на дорогу. Потом мы вместе прицепили корыто к фаркопу снегохода. Он послал меня в огород за сеном, а сам ушёл в избу за шмотками.

Позади двора среди звёзд и снега высились три крутобоких холма, два из которых были правильной формы, а третий усечён, разрезан и выгрызан частым вторжением, и напоминал скорее разорённое гнездо огромной птицы, нежели склад законсервированного коровьего провианта. Когда я шёл к нему, потом набирал охапку и возвращался, Толины лайки рвались с цепей понимая, что на охоту их не берут. Они с таким остервенением пытались напомнить о себе, что — не будь будки вмерзшими в землю — собаки захватили бы их с собой.

Толя не торопил меня, и я тщательно делал себе лежбище. Былые наши поездки таким образом многому научили меня, а дорога была длинней, чем обычно, поэтому удобство должно было быть максимальным. В носу снеговой лодки расположились рюкзаки, потом вдоль бортов вытянутые предметы, в частности лопата и моё ружьё. Карабин свой Толя повесил за спину — наискось через голову. Потом я уложил сено ровным матрацем и устроился сверху. Во время движения позу нужно было периодически менять, чтобы не затекли или не замёрзли руки с ногами.

Тронувшись по накатанной плотной дороге, скоро мы въехали в пустую деревенскую улицу. В ночной безветренной тиши мотор снегохода ревел оглушающе. Я едва ли мог себе вообразить проклятия, которые слали нам в след сонные селяне. Зато не запертые во дворах собаки никак не могли пропустить такую потеху. Грохочущий и смердящий снегоход им не нравился совершенно, но мой бушлат и вольготная поза почему-то пробуждали живейший интерес. Толя ехал не быстро, что давало преследователям скоростную фору. Которые просто бежали рядом, дабы согреться, некоторые с пронзительным лаем пытались запрыгнуть в сани. Другие норовили вцепиться в мои локти, за что сразу получали в морду толстой меховой рукавицей и с визгом убирались восвояси. Антипино тянется больше четырёх километров по высокому берегу речки, и на протяжении всего этого пути, то и дело меняя состав, нас сопровождала брехливая бригада. Однако, когда минула последняя изгородь, все псы вернулись в деревню. Оно и понятно: дальше угодья были волчьи.

До следующей деревни Елани, где у наших новых знакомых имелся дом с двором, было километров семь. Деревня эта была меньше Антипина, но по характеру расположения. На том же берегу той же речки, сильно вытянутая в одну улицу, она так же как все перед ней имела сквозной проезд.

Тишина ночи совершенно разрушенная нашим мотопоездом, тем не менее, смыкалась сразу за спиной. Стоило рассеяться снежной пыли, мороз и мрак стискивали в кулак звенящий ещё сзади камертон тайги. Находясь без движения или почти так, я дышал маслянистым дымом и ледяной крошкой, которую выбрасывали из-под себя резиновые гусеницы. Даже перебравшись в самый хвост саней, я не мог поймать ни глотка чистого воздуха, поэтому выпростал из-под ворота шарф, и натянул его на лицо до самых бровей.

Утратив обозримость, дорога приобрела бесконечность. Скрючившись на сене в позе эмбриона, я подумал, что это уже навеки, как вдруг сквозь грохот и скрип я снова уловил собачий лай, и он подействовал на меня, как может подействовать на верующего звук церковного колокола.

Осмотревшись, я увидел по обоим сторонам дороги серые очертания домов и заборов. Толя остановился у одного из таких безликих дворов, который от остальных отличался лишь тем, что имел на себе оттенок людского присутствия: вычищенный до твёрдого снег от дороги до самых ворот; тусклый свет лампы, мерцающий в окнах единственной горницы.

— Слава богу, встали! — крикнул Толя, глуша двигатель, — а то ещё, чего доброго, пришлось бы будить пьяных.

Калитка, если можно так выразиться о третьей «пешеходной» секции ворот, заскрипела душераздирающе, и захлопнулась громко сразу на нашими спинами невесть откуда взявшимся дворовым сквозняком. Мы поднялись в избу по высокому крыльцу и сразу из сеней очутились в просторной комнате с четырьмя окнами в двух стенах. Из-за русской печки внушительных размеров и занявшей четверть всего объёма помещения доносилось фырканье и звон «языкатого» рукомойника, а за столом сидел худощавый мужик, и под светом лампы что-то сосредоточенно жевал. Кинув взгляд в нашу сторону, он без слов опрокинул в эмалированную кружку остатки из бутылки, стоящей перед ним, и выдвинул её на середину стола, приглашая присоединятся.

Толя толкнул меня в бок:

— Согрейся, гляжу, закоченел весь.

Я не стал себя уговаривать. Выпил, закусил кубиком солёного сала и мгновенно почувствовал себя лучше. Ранее никогда не приходилось мне пить в столь ранний час, и я не пожалел, что восполнил это досадное упущение. Чудесным образом потеплело и посветлело помещение, предстоящее таинство утратило сухую резкость черт и умягчилось в подсознании неким аморфным ритуалом. Мужик с едва заметной улыбкой ненавязчиво следил за моей реакцией, затем улыбнулся явнее, удовлетворённо крякнув, и полез за другой бутылкой.

Что мне всегда будет нравиться в поведении моих земляков, и чем всегда я буду за них гордиться, так это предельной конкретностью любого действия, жеста, слова. Прошло десять минут, была произнесена одна фраза, а уложилась в них целая эпоха: приезд, встреча гостей, знакомство, тост и завтрак. Так же молча мы с Толей сняли шапки и сели к столу, грохотнув массивными табуретами.

Вытираясь из-за печки выбрался до пояса голый Вячеслав. Отсутствие одежды сделало несколько круглее его плотную фигуру, а вода заметно полудила лысину.

— Следующий! — неизвестно к кому обращаясь, крикнул он и добавил, — шевелитесь алкаши, утро уже…

В ответ на это обращение на широких полатях в углу ожили две кучи, которые ранее я мельком приметил за тряпьё.

— Ну, где завтрак, Гриша? — обратился начальник к мужику, на что тот молча кивнул на бутылку.

— Яичницы бы пожарил, что ли?!

— А что, — согласился Гриша, — дело говоришь.

…пуще неволи. Продолжение следует.