Санька и Собака. 2

Ганс подумал о том, что хозяева зря делают жизнь такой сложной: все эти столы, стулья, ложки, вилки... А чего стоит унитаз? Там всегда холодная, всегда проточная вода, и дырка как раз под Гансову морду, так нет, они ходят туда по нужде, когда для этого столько места на улице.

Ганс зацепил захватом клыков краешек подноса и медленно потащил на себя. «Шуба» на холоде загустела и прилипла к посуде, а еще ее придерживала сверху натянутая занавеска, которую пес нечаянно прижал к полу когтем. Так или иначе, вскоре все стояло на полу без видимых повреждений, а для удобства, Ганс выволок блюдо на середину комнаты.

Никогда в жизни ему не было так много и так вкусно, и, с каждым клацем острых зубов, пес отчетливее понимал, что уже и не будет, так как за это убивают на месте. Еще Ганс подумал, что напрасно грешил на овощи, оказавшиеся на удивление приятными, и, с удовольствием к концу трапезы обнаружил, что и на селедку место тоже осталось. Он вылизал поднос до зеркального блеска, отразившего контуры его довольной морды, подобрал по паласу розовых червячков протертой свеклы и спокойно отправился под дверь, тяжело развалившись на скользком линолеуме. После таких излишеств он не заметил, как заснул.

Хозяева в ту ночь пришли под утро. Никита пьяный и уставший нес спящего Саньку, который был в аляпистом бумажном колпаке с шариком красного поролона на носу. Он едва не споткнулся о Ганса, не успевшего убрать с дороги отяжелевшее тело. Сквозь сон пес подумал, что свежеокрашенная губка клоунского носа слишком сильно воняет, чтобы цеплять ее на самую чувствительную часть морды. Ира вплыла следом за мужчинами, недобро посмотрела на Ганса и пошла разбирать в зале диван. Посмотрев на поднос, она не придала значения тому, что он лежит на полу, так как из-за художественной ценности и красоты его всегда ставили ребром на верхнюю книжную полку, и, в силу своей овальной неустойчивости, он не редко падал от туда. Молодая женщина машинально убрала его на место, расстелила диван, и вскоре все погрузилось в сон.

Последующее утро имело все предпосылки начаться после обеда, но проклятая селедка едва не разнесла Гансу кишечник. Уже в девять часов он тыкал носом в бок Никиты, так как из всей семьи только отец мог проснуться в любое время и не наорать на разбудившего. Как Зомби, молодой человек оделся, вывел собаку и, вернувшись, завалился опять. Ему, конечно, было не до того, что Ганс с таким воодушевлением присаживался несколько раз, а потом выпил в унитазе весь водяной затвор, и кобель уже начал думать, что если вещь не только съедена, но и выпростана на улицу, то ему она уже не принадлежит, а, стало быть, обвинить его не в чем. Только к вечеру первого Января Никита попросил поесть.

— Там, «селедка под шубой», — сонно ответила Ира.

— Где?..

— Ну, там, на подносе фирменном...

— Ты что это, мать? — удивился Никита, — сдурела чи шо? Поднос твой над тобой на полке стоит.

— Да?!- Ирина протерла глаза, — не может быть, — я его на окне оставляла.

Никита отдернул занавеску. Воздушный белый тюль был нежно-розовго цвета, и кое-где еще, вплетясь в причудливый узор, висела засохшая свекла. Глаза у Ирины полезли на лоб, и отвисла челюсть. С диким хохотом Никита упал на диван и начал щекотать жену. Если бы он не сделал этого, вызвав огонь на себя, Ганс так бы и не пережил этого дня. Прибежав на шум и увидев, что хозяева борются на кровати, пес не знал, как ему поступить, чью сторону принять и стоит ли вообще вмешиваться. Решив, в конце концов, не встревать, он улегся в углу и стал ждать, когда завершиться истерика. Потом прибежал и Санька.

— Мама, мама! — закричал ребенок, — что вы делаете?

Ира, раскрасневшаяся и растрепанная, вылезла из-под одеяла, отплевываясь от своих же волос.

— Этот гад (она указала в угол) сожрал всю нашу «шубу».

— И только-то? — пожал плечами ребенок, — вот новость, мне Ганс уже об этом рассказал. Но стоит ли из-за этого драться?..

- Мы не деремся, — Никита осторожно высунул голову из массивных складок постельного белья, — мы играем.

- А-а?! — потянул Санька, — мы вчера с Гансом также играли, а мама нас разогнала...

Пока Ганс выгуливался под зябкой вечерней сыростью, вспоминая ту вкуснейшую новогоднюю селедочку, Санька засыпал под кастрюльный шумок, доносившийся с кухни. Он думал о том, что папа его всегда за всех заступается, мирит ссорящихся и сам порой выставляет себя виноватым. Папа самый лучший, самый сильный, самый умный... Санька улыбнулся во сне -настолько умный, что любит все усложнять.

Как-то мальчик спросил отца, почему шестигранные карандаши долговечнее, чем круглые. Тот подумал и начал расписывать свойства многоугольника, дошел до того, что наибольшая площадь при наименьшем количестве углов именно у шестиугольника, и поэтому пчелиные соты имеют такую форму, а природу не обманешь... Но Санька не следил за слишком сложными выводами, он всегда думал также, как думал Ганс: все очевидное имеет самые простые причины, ведь круглые карандаши чаще ломаются только от того, что легко катаются и падают со стола.

Сквозь сон Санька услышал, как вернулся отец, как прошел по паркету Ганс, как родители долго и шопотливо перепирались в коридоре из-за какого-то очередного пустяка. Потом погасла щелочка под дверью в Санькиной спальне, щелкнул механизмом сейфовый внешний замок, а огромная черная тень приблизилась к кровати ребенка и с нечеловеческим вздохом опустилась у ее подножия, накрыв собой коврик, тапочки и, выпавшую из-под подушки, книжку-раскарску.

Снилась Саньке уютная компания мягких игрушек, которые были живыми и говорящими. Они обступили мальчика в ярко освещенном зале магазина «Детский мир», терлись о него плюшевыми боками и наперебой уговаривали купить их. Медведи с медовыми кадками, зайцы с барабанами, обезьяны, слоны и львы теснили Саньку, душили синтетическими запахами своих новеньких шкур, ласково, но настойчиво рычали, пищали, кудахтали, расхваливая себя и его. Потом он увидел, что со всех полок и из других залов к нему устремились все, так как в тот час в магазине, кроме него, не было покупателей. Куклы лезли друг на друга, загромождая пространство. Их компания не казалась уже Саньке такой уютной, ему стало тяжело дышать, а, показавшиеся поначалу легкими как пух, попугаи висли на руках, сковывая движения. Вдруг мальчик услышал знакомое прерывистое дыхание, перебиваемое легким дробным галопом. Удары мощнейших лап расшвыривали ненастоящих зверушек. Хлоп! Синтетический оранжевый заяц полетел в угол, утопив лапы в порванном барабане. Хрясь! Из живота милого слоненка некрасиво посыпалась труха. Разгребая оживших тварей, Ганс пробирался к другу. Виляющая толстая палка хвоста овчарки надежно защищала тыл. Ухватив собаку за шею, Санька лег на блестящую черную спину и сжал коленями поджарые бока. Одним прыжком Ганс выскочил из «кучи-малы» и легко понесся к выходу...

Санька перевернулся на спину, чтобы быть ближе к краю, рука его свалилась вниз, упав на теплое и жесткое. Ганс вздрогнул, повел носом, развернул правое ухо в сторону ребенка, вопросительно дернул на лоб черную стрелку брови, но, ощутив, что в той стороне все в порядке, вернул мимику со лба на морду, а морду не передние лапы.

Гансу тоже не спалось поначалу. Легкое беспокойство владело его собачьей натурой. Слишком много чужаков повидал он сегодня на улице, слишком много запахов от двух прогулок роились в его памяти. Он любил гулять и утром и вечером, но по разным причинам.

Утром во дворе царило оживление. Первый этаж дома был занят магазином, и все запасные и служебные входы в него находились со стороны двора. По утрам здесь скапливалось по несколько машин, и люди в синей рабочей одежде резво таскали то ящики с душистым хлебом, то замороженные мясные туши, то коробки с овощами и фруктами. Ганс любил залечь в кустах, обрамляющих детскую площадку и наблюдать весь этот поток еды разных мастей. Иногда ветерок доносил до него пряный запах колбасы или вязкий аромат сыра, и тогда в воображении просыпались совершенно нереальные картины трапез, где он сам был непосредственным участником.

Вечерами же, когда шум торговли утихал, и мамы разгоняли по домам надоедливых детей,' Ганс любил порезвиться, вдыхая прохладный сумеречный воздух. Здесь можно было поохотиться на обнаглевших котов и, пользуясь тем, что хозяин в темноте не видит, поискать по помойкам куриных костей.

Вот и сегодня ни утренняя, ни вечерняя прогулки ничем не отличались от предыдущих. Много машин, много людей, много еды. Ганс не видел особой разницы между грузчиками. Они все одинаково одевались, одинаково шатались и пахло от них одинаково и противно. Ганс не различал лиц; любой портрет состоял для него из запахов и звуков, поэтому торгово-транспортный люд был для него однообразным.

А сегодняшние грузчики ему почему-то не понравились. Вернее, они все ему не нравились, но эти еще и выглядели подозрительно. Также бегали и суетились, также пьяно шатались, только вот спиртным духом от них не пахло. Ганс поморщился, он вспомнил, что ночью явятся хозяева, и от них тоже будет вонять чем-нибудь неприятным. То ли дело, Санька (пес лизнул упавшую с кровати руку), от него всегда пахнет или ириской, или жвачкой.

А сегодня еще разгружали сахар. Один раз Ганс видел, как порвался мешок, и небольшая дорожка белого порошка вскоре смешалась с пылью. Когда пес попробовал это, то очень удивился, что такая вкуснейшая вещь может так слабо пахнуть. Была у Ганса на этот счет теория, выведенная из неоднократных наблюдений и проб. Сухой сахар действительно пах очень слабо, но зато очень быстро впитывал сырость и приобретал ее тяжелый волглый аромат. Стоило мешку полежать в подвале, так он вскоре начинал пахнуть мышами; стоило провести его в открытом кузове, и пыльцово-семенная вода пропитывала его дурманом цветущих растений. Сегодняшний сахар пах селитрой, не иначе, как хранился с какой-нибудь колхозной дрянью. Ганс вполне отдавал себе отчет, что от сладкого притупляется нюх и выпадают зубы (так говорил Санька), но втайне мечтал разодрать серую мешковину и зарыться всей мордой в белый сыпучий песок. Жаль, что сегодня ни один мешок не порвался, видимо, не каждый день должно везти собакам и людям. Снедаемый невеселыми сомнениями, Ганс потихоньку задремал.

Санька и Собака. Продолжение следует.