Санька и Собака

рассказ

— Мама, а ты расскажешь мне сказку? — Санька no-удобнее закутался в одеяло и взобрался на подушку повыше.

— Сынок, ты не маленький уже, — Ира явно собиралась выйти.

— Ну, пожалуйста, — ребенок сделал самое смиренное выражение лица, на которое только была способна его мимика, — я же знаю, что вы пойдете к тете Свете, когда я усну. Будете пить пиво, и вам будет весело, а я останусь один...

— Почему же один? — Ира растеряно посмотрела на сына, — с тобой останется Ганс.

Из коридора по голому паркету процокали четырехтактные шаги, и в приоткрытую дверь сунулась продолговатая черная собачья морда. Немецкий овчар чепрачного окраса всегда являлся, услышав или угадав, что разговор идет о нем.

— Но он ведь не расскажет мне сказку! — заявил Санька.

— Ладно, подожди, — Ирина вздохнула и вышла из спальни, потеснив в проеме двери нерасторопного кобеля.

Ганс угрюмо посмотрел вслед хозяйке и опять уставился на Саньку. Мальчику всегда нравилось внимание со стороны лучшего друга, особенно, когда он, слушая жалобы или похвалы в чей бы то ни было адрес, не мигая, и поставив «домиком» уши, чуть клонил голову набок.

— Вот, видишь, Ганс, — мальчик подмигнул матерому псу, — мы опять одни останемся. Собака вильнула хвостом, опустила морду и медленно, но неотвратимо, в развалку, устремилась к кровати. Санька понял, что это начало шумной и баловной игры под названием «Мокрый нос и голое пузо», и еще плотнее подобрал под себя одеяло. Он до истерики боялся щекотки, а Ганс очень любил его до этой самой истерики доводить. Еще секунда, и твердая собачья морда зарылась в рыхлые складки одеяла, а мальчик, извиваясь, начал уворачиваться от холодного настырного носа. У игры этой были свои правила и запреты, которые оба игрока соблюдали неукоснительно. Так, например, Ганс не имел права хватать одеяло зубами и ставить на постель передние лапы, а Саньке запрещено было душить противника одеялом и подушками. На первых порах оба сдерживали эмоции и молча боролись на свежевыстланном татами простыни, так как знали, что стоит маме или папе услышать хоть один звук — наказание последует незамедлительно. А Ира, тем временем, разговаривала на кухне с мужем:

— Я позвоню Светке, что мы задержимся. Не выдохнется наше пиво, а ребенок сказку просит.

— Конечно-конечно, — Никита не возражал, — у нас вся ночь впереди.

— Вот и хорошо, а ты, дорогой, сходил бы да выгулял собачку, чтобы потом не возвращаться, — Ирина чмокнула мужа в щеку и пошла укладывать спать ребенка.

Сеня и Светлана были их соседями по лестничной клетке вот уже пять лет. И ровно столько же времени существовала у них традиция по пятницам ходить друг к другу в гости. Сеня и Света были тоже молодой, но пока бездетной, семьей, купившей по «ипотеке» однокомнатную квартиру в то время, как Никите его «двушка» досталась ему от бабушки. На молодости и энергии замешалась их дружба, когда Света, не зная кого пригласить на новоселье, позвонила в двери напротив. Так и повелось: почти каждую неделю они собирались вчетвером за чашкой кофе, рюмкой водки, бокалом вина или кружкой пива; делились последними новостями; обсуждали дальнейшие планы. Такой график очень быстро вошел в привычку, и нарушался лишь из-за необходимых отъездов кого-либо из компании, или срочных дел.

Никита уже домывал на кухне посуду. Он слышал, что Ира не пошла сразу в спальню, а звонит Светке домой. «Вот ведь как бывает, — подумал он, — дойти пешком пять метров, а она звонит. Все бабы одинаковы!». Ему почему-то представилось, что телефонный сигнал как живое существо выскакивает из трубки по витой спирали, несется на АТС, ищет в лабиринте ячеек свой путь, преодолевает километры кабеля и, очутившись почти в той же точке откуда был послан, смертельно обижается на ленивого абонента. Тем не менее, женщины разговаривали уже минут десять. Прислушавшись, Никита понял, что они обсуждают как лучше к пиву приготовить курицу, что еще больше убедило его в несостоятельности женской логики, ведь куда удобнее обсудить это лично на кухне, тем более, двери всегда открыты, и уже много лет они ходят друг к другу без стука.

Наконец Ира положила трубку. Очевидно, какое-либо решение по горячей закуске было принято. Она пошла в спальню и изумленно замерла на пороге.

— Та-а-к! — услышал Никита увертюру предстоящей расправы и, поняв в чем дело, начал прислушиваться, едва сдерживая смех.

— Это еще что такое, а? — в голосе Ирины с каждым словом росло недовольство, — совсем уже очумели, да?! Вы же взрослые люди, вам обоим уже по шесть лет! И не стыдно?! Я же только что чистую постель постелила. Санька! И после всего этого я должна тебе сказки рассказывать? А ты?.. Че уши прижал?! А ну, пошел вон!

Что-то свистнуло, разрезая воздух, и ударилось о что-то мягкое. В приоткрытую дверь, опустив морду и поджав хвост выбежал Ганс, а за ним, помахивая полотенцем, в проеме двери появилась Ира.

«Вылитая Мегера», — про себя подумал Никита и расхохотался. Молодая женщина с упреком посмотрела на него:

— А ты чего ржешь?! Где твое воспитание, где мужская твердая рука? Избаловал всех, распустил...

Преисполненная достоинства, Ирина скрылась в ванной. Никита пошел в спальню с целью воспитать сына, но, увидев его раскрасневшегося и голого, восседающего на горе мятого одеяла, только и смог погрозить пальцем:

— А ну-ка, давай, перестели кровать, пока мамы нет, и ложись спать без звука, понял?! Санька кивнул головой и принялся за дело. Он всегда и во всем привык слушаться отца, но не потому, что боялся его, а потому, что слушаться папу было интересно. Они никогда не просил делать чего-либо ненужного, скучного или противного, все его советы обязательно были полезны. И Санька не понимал, зачем мама просит «проявить мужскую волю», или «поговорить с сыном «по-мужски»», ведь они всегда говорят «по-мужски», и без всякой «мужской воли» отлично понимают друг друга. Вот и теперь Никита помог Саньке натянуть простыню и взбить подушку, накрыл его одеялом и без всяких целований и прочих нежностей пожал руку:

— До завтра, сын, и не расстраивай больше маму, а я пойду разберусь с Гансом.

Свет погас, и дверь за отцом закрылась. Саньке вдруг стало очень уютно. Он представил себе, как Ганса сейчас выведут на улицу в темную прохладную ночь, где он будет лазить босиком по мокрым кустам, а Санька лежит в тепле и сухости на чистом свежем белье и испытывает желание помечтать о предстоящих выходных. «Нет, — сказал себе мальчик, — жизнь у Ганса действительно собачья, он даже не знает, что завтра суббота...». Санька позавидовал себе и закрыл глаза, чтобы сумрачные очертания комнаты не мешали мечтать о завтрашних приключениях.

Никита нашел Ганса в коридоре. Пес лежал, положив морду на передние лапы, а при виде хозяина непроизвольно несколько раз стукнул хвостом по полу.

— Что, псина, натворил делов?! — молодой человек строго посмотрел на собаку, — Саньке спать надо, а ты его баламутишь. Эх, ты, я думал могу доверить тебе охрану квартиры, а теперь сомневаюсь, что ты справишься. Посмотри на себя — ну какой из тебя сторож, если еще детство в заднице играет?..

Ганс был готов провалиться сквозь землю от стыда. Как правило, он всегда знал: что можно, а что нельзя; но немыслимо было удержаться, когда предлагали поиграть или представлялась возможность стырить чего-нибудь вкусненького.

Года полтора назад в Новогоднюю ночь у Ганса, как и у всех, был праздник. Никита, Ира и Санька отправились в гости к соседям. Ира приготовила на большом овальном жостовском подносе «селедку под шубой». Она принесла салат в большую комнату, приоткрыла балкон и оставила поднос на широком подоконнике, так как в холодильник он не помещался, а на кухне на столах не хватало места. Ближе к полуночи закуски и бутылки начали переносить в другую квартиру. У Ганса рябило в глазах от количества суетящихся людей и урчало в животе от обилия и разнообразия одуряющих запахов. Он знал, что утром ему достанется целая миска куриных костей, селедочных голов, колбасных огрызков и разных вкусностей. Но это будет утром, а сейчас его просили не путаться под ногами, тем более, свой ужин он уже получил. Сухие кругляши комбикорма, залитые сливками и пенками варившегося холодца тоже, конечно, не плохо, но на протеине куриные ноги. Наконец все кончилось. Хозяин, бросив напоследок свое обычное «охраняй», хлопнул дверью, оставив собаку одну.

Ганс очень не любил оставаться ночью один, тоска наваливалась на его собачье тело до ломоты в костях, и хотелось выть. Успокаивало лишь то, что он чувствовал близость хозяев даже через две железные двери. Ему оставили в коридоре свет и остатки праздничных запахов, которые выветрятся еще не скоро.

Внезапно Ганс понял, что в мечты его вкрался элемент слишком явный для обычного воображения. Он пошел на поводу своего нюха и очутился в зале. Ну, конечно, хозяева забыли свой замечательный салат, в котором где-то в глубине спрятана селедка, и чтобы добраться до нее придется съесть пропитанные майонезом вареные овощи. Ганса удивляла несостоятельность человеческой изобретательности: зачем было прятать сладкую рыбку под менее аппетитным гарниром, не проще ли есть сначала селедку, а все остальное — если останется место...

Ганса мучила совесть. Он понимал, что хозяева просто забыли про «селедку под шубой» и скоро вернуться за ней. Как бы было хорошо, не попортив, съесть одну рыбу, тогда хозяйка подумает, что забыла ее туда положить, забыла же она поднос на подоконнике. А может не забыла? Может это подарок на Новый год ему, Гансу? Не может быть. А вдруг? Ганс еще раз посмотрел на огромный холм бледно-свекольного цвета. Зачем им так много? Я всего лишь попробую. Лакомство стояло очень неудобно: широкое окно с балконной дверью было занавешено тюлем и задернуто тяжелыми портьерами, доходящими до самого пола; открытая дверь приподнимала углом занавеску.

В эту-то щель Ганс и протиснул сначала голову, а потом половину туловища так, что теперь плотная тяжелая ткань лежала складками поперек его спины. Из этой позиции салат можно было только понюхать или лизнуть, так как поднос занимал все пространство подоконника, и, если вскочить, то некуда поставить передние лапы. Ах, если бы оно стояло на полу.

Санька и Собака. Продолжение следует.