Кленовый Парк. 3

Дело было в письме. То есть не в нём самом — в его внутреннем содержании. На текущий момент Берт видел перед собой две равнозначные идеи. Либо Ксения действительно писала Глебу, пытаясь с ним связаться, либо она хотела на какое-то время удалить Берта от себя. Потом Берту показалось, что девушка могла отправить его в парк ради его же собственного интереса, ведь он там ни разу не был, вот и побывает. Подумав еще немного, молодой человек по несостоятельности отмёл первую версию: воспоминания о встрече не отпечатали в его памяти излишней романтичности характера Ксении, не прочитал он и в глазах её любовный маниакальный блеск при разговорах о потерянном возлюбленном. В остальных же случаях существование письма было непонятным. Она могла не оставлять его в парке, а он мог его не найти. Всё равно он бы туда сходил, она бы осталась одна и выполнила бы что хотела. Но вот оно, чёрт возьми, гладкий конверт зажат в напряжённом кулаке. Берту пришло в голову, что своим размышлением, он дарит Ксении лишние минуты одиночества. Наличие письма он смог объяснить себе только ТАК. Значит в нём ничего не должно быть. Запрет Ксении вскрывать конверт стыковался только с этим. Берт не должен был убедиться, что его обманут, что неповторимость посещения парка он бездарно растратил на чужую прихоть, даже не полюбовавшись изнутри на магическую красоту древнего памятника. Ему лихо заклинили мозги суетой постельного безумия и пнули на арену корриды, как одуревшего от транквилизаторов быка.

Берт заскрежетал зубами от злости. В городе уже включили освещение, и он направился к ближайшему фонарю, на ходу судорожно разрывая конверт. Берт опять ошибся... Сложенный вдвое лист бумаги был исписан ровным округлым почерком, очень похожим на почерк "курсовика", виденного им в комнате общежития. Он хотел было опять начать делать выводы, разрушив прежнюю логическую цепь, но текст кудрявых закорючек из китайской грамоты его размытого внимания вдруг превратился в крик нестерпимой болезненной утраты:

"Мой любимый клятвопреступник!

Если ты читаешь эти строки, значит нарушил данное мне слово и я потеряна для тебя навеки. Как я мечтала, что ты принесёшь его нераспечатанным и я прочту тебе вслух нежные слова любви. Никого другого не было никогда... Я вытерпела на себе слишком много обмана, лживых посулов и плевков в душу. Я дала себе слово, что буду впредь осторожной даже с тем, кого безумно полюблю. Ты не прошёл тест, Альберт, ты лжив, как и все остальные.

Уже второй год ты не обращаешь на меня внимания, а я не смею мозолить тебе глаза в фойе нашего института. Но старая легенда подсказала мне сюжет нашего знакомства, ведь ты испытываешь к Кленовому Парку трепетный исследовательский интерес. Если всё получится, я, наверное, не выдержу и отдамся тебе при первом удобном случае, но ты должен простить меня — я так долго и безответно тебя любила.

Я постоянно наблюдала за тобой, как ты за своим парком, милый, слежу и сейчас. Ты, наверное, сидишь на могильном камне, или стоишь под сенью кленовой аллеи, или по пути ко мне присел на лавочку автобусной остановки и... читаешь... читаешь... Читаешь моё письмо. К молю бога, чтобы этого не произошло...

Но если это так, и я вижу, вижу как ты упиваешься грехом своего преступления — с того самого момента я утрачена для тебя (и для кого бы то ни было) навсегда. Я не могу нарушить обет, не могу терпеть рядом с собой человека хоть и любимого, но лжеца. Предпочитаю не иметь ничего...

Прощай. (Уже не) твоя Ксения".

Всё стало на свои места. Берт пустел, словно с каждым словом глотками похмельной глотки выпивалась из него тонизирующая влага. Как всё просто, как всё замечательно и неповторимо. Ты дурак, Берт. Болван, засветивший плёнку "оскарного" фильма только ради того, чтобы удостовериться, как безлика она до проявки. Он огляделся соображая, — откуда Ксения может за ним наблюдать и быстро спрятал в карман растерзанный конверт.

Берт вспомнил их единственное умопомрачительное свидание и осознал, что не сможет жить без этой хрупкой ласковой девчушки, такой наивно-простоватой и такой чудовищно-остроумной. Вспомнил он и обиду, которую Ксения нанесла ему недоверием, оказавшимся дословно-справедливым. И Берту явилась смутная надежда. Ведь Ксения не взяла с него слово, поток её предупреждений он прервал хлопком двери, а значит никакой клятвы он не давал...

Туманная эта мысль погнала Берта вперёд. Он нёсся по тротуару, пытаясь нагнать потерянное время, не чуя ног и хлёсткого встречного ветра. Он остановился перед подъездом и посмотрел вверх. Трудно было определить из десяти окон шестого этажа то, что принадлежало её комнатёнке. Какие-то из них были освещены, и у Берта окрепла уверенность, что Ксения ждёт его, что он войдёт, упадёт на колени и попросит прощения за годы равнодушия, сожмёт её в объятиях и никогда уже, никогда не отпустит от себя.

Он метнулся в подъезд, расталкивая толпу хлопотливых дверей. Он подбежал к лифту, но светящаяся красная кнопка зло моргнула своей занятостью. Кто-то собирался ехать откуда-то сверху, а Берт не мог ждать. Он направился к лестнице и, кабрируя через две ступеньки, начал свой стремительный взлёт. Двенадцать пролётов, коридор и дверь, и яркая полоса света вылилась из-под неё. Берт перевёл дух и без стука ворвался внутрь. Горящая лампа извлекла из углов и вывернула наизнанку абсолютную пустоту, как будто издевательски выставив её безнадежность перед Бертовым ищущим взором. Ушла... Исчезла... Берт вдруг вспомнил про лифт и бросился к окну. Ксения сворачивала за угол соседнего дома.

Он ещё раз убедился в своей недальновидности. Стоило ему пройти перед окнами общежития с маской выполняемого долга, и все было бы в порядке, девушка дождалась — бы его» а не прыгнула в заранее вызванный лифт, прочитав измену по его бегущей фигуре.

Но теперь-то Берт обязательно догонит её. Дискредитированный ум его наконец-то отыскал единственную правильную аксиому: Ксения пошла в парк...

Он вылетел на улицу, как гильза пневматической почты с боками, намятыми изгибами шахты и банальной пустотой внутри. А потом, стоя на месте, Берт не мог понять: как спокойный размеренный шаг девушки оказался быстрее его сумасшедшего галопа? Он не понимал, что опоздав в самом начале пути, глупо надеяться, что задержат поезд и, как ни спеши потом, вся дорога будет состоять из частых, нанизанных друг на друга, опозданий.

Широкая арка ворот манила Берта внутрь, а он медлил... Медлил, удивлённый свершившемуся факту, сражённый принципиальной логикой судьбы.

— Ах, ты-ы! — застонал Берт на выдохе.

Старательно создаваемая мозаика, на своде любовного храма рассыпалась вдруг и собралась заново помимо его воли теми же оттенками осколочных красок, но вместо ангельского лика теперь оскалился на Берта сатана, ухмыльнулся, выпростал из пасти остренький свинячий язык.

— Достал, значит, да? Тварь!

Берт подскочил к воротному столбу и, рискуя сломать пальцы, с размаху пнул каменную кладку, подхватил вывалившийся бесформенный кусок раствора и запустил им в ближайшее дерево. Промахнулся, жёлтая горка дряблой бумаги взорвалась, оседая, зашипела ядовито. Нестерпимо захотелось завыть, но высохшая изнутри грудь породила лишь глухой шелест сквозь склеенный губы:

— Достал, гадина? — бормотал Берт, — выпить ты мне не предлагал, не сулил зарытых в тебе сокровищ. Ты выдумал мне Ксюшу. Что ж, великолепный стимул, Солярис твою мать! Но я не пойду, не пойду, понял?! Я раскусил тебя и твоя синтетическая кукла не сработает, можешь подёргать за ниточки, пусть вернётся, разденется, спляшет...

Посмеёмся вместе... Ну и денёк.

Берт замолк и вытер внешней стороной запястья несуществующий пот. Левая рука влезла в карман, нащупала колкий комочек жёсткой бумаги, и он сработал вдруг как ключ в обыденный мир. Снова перед Бертом плыла в пёстром покрывале Ксения и смотрела так... Он почувствовал, как ладони вновь наполнились теплом её тела, а губы впитали холодок мятного леденца. Берт попробовал стряхнуть гипнотическое наваждение, но оно не исчезало, склоняя рассудок к реальности воспринимаемых ощущений.

— Моя. Моя. За один день столько всего... Просто зовёт меня в парк погулять. А я то думал, как нужно относиться к... чтобы ради него отдаться первому встречному? Ничего же не произойдёт, только мы опять будем вместе.

Берт посмотрел вперёд. Там ещё что-то шевелилось. В неравномерных полосах теней ещё угадывалось плавное движение, порубленное на куски стробоскопом просочившихся лучей.

— Сто-ой! — заревел он, — вернись!

Тысячеглавый парк неодобрительно мотнул кудрями. И никто больше не обратил на него внимания. Он сделал неуверенный шаг, потом ещё и ещё, и зачастили они в усталом спотыкающемся беге.

Берт уже видел Ксению отчётливо. Он понял, что если позовёт ее сейчас, то услышит отклик, ведь главное было перейти границу. Чтобы продлить тёплую минуту и перевести дух, Берт остановился. Он обернулся и не увидел больше ни ворот, ни вечернего зарева города, лишь бесконечная аллея где-то далеко стягивалась в точку. Но существование какого-то другого — бесксениевого — бытия уже перестало волновать Берта, и воздух парка сделался легковесным и прозрачным. Да, этот парк был и будет пустым, но так он выглядит оттуда, а когда находишься здесь, то живёшь с ним единой жизнью, и никакая сила не способна выманить обратно, хоть тысяча змей будут предлагать тонну яблок.

Берт представил себе, как приблизится к ней, подхватит на руки и услышит заливистый ликующий смех. А потом они грохнутся в мягкую кучу листьев и блаженство продлится вечно, как эта уютная осенняя аллея. Не в той тесной комнатёнке, где тонкая дверь и скрипучая пружина парализуют фантазию, снизойдёт на них откровение, а именно здесь и именно сейчас, то есть — осенью. Потом/ что только осенью высший разум сделал любовь стимулом в борьбе со страхом; потому что осенью твой день рождения — день рождения моей любви; и ещё потому, что осенью ты так прекрасно выглядишь, ибо в другие времена года я тебя не видел и не знал.

Душа вырывалась наружу, и уже трещали пуговицы сковывающих её одежд, когда Берт легко помчался дальше...

1993(1998)г.