Кленовый Парк. 2

Они подошли к подъезду общежития и остановились, стараясь не пересекать смущённых взглядов. Стремясь не быть пристальным, Берт осторожно разглядывал свою странную собеседницу. Ещё одна тайна в длинном списке мифов. Короткое драповое полупальто, перекрещенные сапожки на точёных икрах, гладкие тёплые колготки, скрадывающие плавный рельеф выпрямленного колена и обтягивающие контур согнутого. Русые волосы, из-под берета спадая до плеч, делают бледный овал лица усечённым с боков, подступают к краешкам удивлённых глаз. Нос тонкий, прямой, немножко покрасневший на осеннем ветру, розовый лепесток губ едва улыбается, подрагивая, словно боясь прорвать шёлк цветочной ткани.

— Значит, вы ходили искать?

— Да, ходила, — кивнула Ксения, но кивок застыл в нижнем положении, и она продолжала, глядя в белёсый асфальт, — я знала, что не найду его. Кто-то подсказывает мне, что Глеб потерян для меня...

— Вы сильно любили его?

Девушка подняла голову и заглянула в Берта осторожно, с опаской, как смотрят в колодец, где по преданию живёт привидение. Что она хотела увидеть? Завистливую боль чужого счастья, укол зарождающейся ревности или хоть какое-нибудь проявление неравнодушия? Не увидела... Поникла...

— Любила? Да, но он сам виноват... Я отнесла ему записку...

— Куда?

— В парк, на кладбище замка, но ответа я не получу.

— Почему?

— Потому что я боюсь.

— боишься не вернуться?

— Нет, я боюсь, что вернусь.

— Но ведь Глеб не вернулся?

— Потому что он этого хотел.

— А ты?..

— А я не хочу...

Ксения смолкла. Берт и сам не заметил, что обратился к ней на "ты", словно магическое "люблю", даже сказанное в отношении не присутствующего при разговоре, делает собеседников ближе, превращая их в заговорщиков — тайных свидетелей духовной наготы друг друга.

— Может я схожу за ответом? — Берт понял, что причина посещения парка созрела в его сознании.

— Подожди, — девушка улыбнулась, будто ожидала предложения, и улыбкой подтверждала свою не разочарованность в том, от кого оно снизошло, — я ведь только что его отнесла.

— Тогда завтра? — растерялся Берт.

— Сегодня, но попозже... Хочешь чаю? — неожиданно спросила она.

— Да.

Они вошли в сумрачное фойе. Лифт заскрипел и упал к ногам.

Маленькая комнатка на шестом этаже впустила их смазанной дверью. Берт помог Ксении снять пальто, скинул ботинки и выпростался из надутого пуховика.

Письменный стол, заваленный растерзанным "курсовиком", сдвинутые вместе кровати у стены, прикрытые от входа шифоньером, единственный стул, — скромная жизнь хозяйки обставлена с вызывающей простотой.

Ксения забралась на кровать, подогнув под себя ноги, расправила по коленям лепестки гофрированной юбки и, стряхнув с волос крупицы уличного холода, посмотрела на Берта. Он хотел было спросить где взять чайник и куда его поставить, но захлебнулся устремлённым на него взглядом, заворожено замер на секунду и, поняв, что ему не оставили выбора, осторожно, чтобы не расплескать переполненную чашу гипноза, наклонился и впитал в себя тугие холодные губы.

Их страсть была быстрой, яркой и обжигающей, как выкуренная на ветру сигарета.

Айсберг растаял и заполнил электролитом объём простыни. Берт окунал в него дрожащие катоды пальцев и чувствовал, как течёт ток, и как гладкая белокожая поверхность отзывается на него гусиной рябью вибрации. Бежевая кофточка, грубый свитер, колготки, брюки плавали тут же бесформенными кучами, как содранная с проводника изоляция, а обнажённые извивы сердечников замкнуло накоротко, спаяло плазмой... Дрогнул стон раскалённого напряжения и погасил окружающий мир. А пламя не угасало. Только оно ещё пока светилось в пустоте, преодолевая её скрипучее сопротивление, разгораясь во мраке, металось, расплёскивало тени и обращало в пепел бумажные декорации. И так бы продолжалось вечно. Они оба желали этого каждой клеточкой залипшего контакта, но кто-то внутри опустил "рубильник", разомкнул цепь, и хаос прекратился.

Они остывали медленно как угли костра, предоставленные сами себе со слабыми переливами алого мерцания в потухшем рассудке. Берт не разжимал рук — не было сил, а Ксения лежала рядом с закрытыми глазами, дышала тяжело. Внутри груди её вдруг заклокотало, и вырвалось безумное рыдание.

— Боже! Боже мой! Какая же я... дура. Что наделала я, господи!.. Уходи! Я должна остаться одна...

— Оставить тебя в таком состоянии?!

— Убирайся! — взвизгнула девушка, и потом застонала умоляюще, -

Ну пожалуйста! Ты единственный свидетель моего позора, если ты не уйдёшь — я выброшусь в окно...

Берт поспешно засобирался. Выуживая из постельного сумбура предметы одежды, он не выпускал Ксению из виду. Она была прекрасна даже в бушующей истерике своей поверженной наготы. Слипшиеся волосы прикрывали зардевшуюся шею, а подушка глушила надрывные всхлипы. Берт понял, что если дотронется до неё сейчас, — будет убит на месте молниеносным разрядом психики, материализованным чем-нибудь тяжёлым.

— Ну так я иду за письмом? — осторожно спросил он.

Ксения прервала поток слёз, пожала плечами и затихла.

— Тогда сделай, пожалуйста, так, — продолжил Берт, — чтобы мне было кому принести ответ. Не исчезай, ладно?

Девушка едва заметно кивнула, а потом, словно опомнившись, резко приподнялась на локтях:

— Только ты не будешь его читать...

— За кого ты меня принимаешь?

— За беспринципного самца, которому вдруг захочется поразвлечься ещё.

Берт вышел, сильно хлопнув дверью.

Внутри гортани шершаво ворочалась, пытаясь выдавить слёзы, горькая обида, и торопливые шаги Берта рывками усугубляли её свободу. Он смог остановиться только напротив ворот Кленового Парка и усилием воли раздавил и рассеял подкативший ком.

Потихоньку начинало темнеть, и сходящийся коридор аллеи показался Берту короче, чем был на самом деле. Но молодому человеку не было до этого дела — он знал наизусть расположение путей, и смело шагнул под свод медного орнамента.

Ничего не произошло. Шаг, как миллионы таких же шагов, на которые поделена любая дорога; обычные деревья, разве что старые и корявые; шершавая каменная кладка серой стены в конце аллеи. Что могло здесь произойти? Берту показалась бездарно надуманной вся та брехня, которой пичкают легковерных, жаждущих тайны, людей. Ещё это идиотское письмо? Как смогла какая-то девчонка, сыгравшая наивную фею, втянуть его — умного и рассудительного Берта — в пошлую бульварную пьеску? Он отчётливо восстановил в памяти картину её комнаты, и сердце защемило сладким переживанием, жалостью и обидой. Тоска сделала попытку навалиться на Берта, но он резко стряхнул с себя засасывающую истому.

— Врёшь! Не возьмёшь! — сказал он парку и пошёл влево вдоль стены.

Через три десятка метров стена поворачивала, и Берт последовал её примеру. Он очутился на заброшенном фамильном кладбище, заросшем высокой травой, уже успевшей пожелтеть. Маленькая часовенка приткнулась к стене замка и развалилась как с водой замороженная бутылка, а могильные камни, теряющиеся в бурьяне и давно утратившие первоначальную строгую форму, напоминали скорее откатившиеся обломки стены, нежели памятники, призванные увековечить память покойных.

Берт сразу увидел конверт, белеющий на сером постаменте, и продрался к нему сквозь густые заросли. Это письмо не могло быть ответом. Молодой человек даже покраснел, ощутив себя одураченным простофилей, но сам факт существования послания безумно его заинтриговал. Неужели она верит, что её Глеб не сбежал просто так с другой девкой? Неужели она верит, что он не мог подговорить родственников и сотрудников? Может она действительно дура? Или сам он?.. Или всё это плоский розыгрыш?

— Ну что ж?! — сказал он вслух, — по крайней мере, это повод, чтобы ещё разок наведаться к цыпочке.

Берт неторопливо двинулся в обратный путь. По пути он размышлял. Что-то во всей этой истории не укладывалось в ровную логическую цепочку. Что-то смутное, подсознательное, как инверсионный след самолёта в небе фильма про викингов, то, на что никогда не обратишь внимания сразу, а лишь потом по подсказке или повторном просмотре. Берт даже не предполагал, что действо происходит помимо его воли. Он не обратил внимания, что выйдя за ворота парка, сделал то же, что и сотни, тысячи людей до него: остановился, огляделся озадаченно. Если бы по какому-то невероятному стечению обстоятельств Берт увидел бы самого себя, или очень похожего на него любопытного наблюдателя — возможно наводящая мысль пришла бы ему в голову, но в тот момент явилась другая, простая и гениальная. Он понял, что могло быть неправильным, сквозь щель рыцарского забрала Берт увидел-таки в небе молочную комету самолёта и указал на неё режиссёру.

Дело было в письме. То есть не в нём самом — в его внутреннем содержании. На текущий момент Берт видел перед собой две равнозначные идеи. Либо Ксения действительно писала Глебу, пытаясь с ним связаться, либо она хотела на какое-то время удалить Берта от себя. Потом Берту показалось, что девушка могла отправить его в парк ради его же собственного интереса, ведь он там ни разу не был, вот и побывает. Подумав еще немного, молодой человек по несостоятельности отмёл первую версию: воспоминания о встрече не отпечатали в его памяти излишней романтичности характера Ксении, не прочитал он и в глазах её любовный маниакальный блеск при разговорах о потерянном возлюбленном. В остальных же случаях существование письма было непонятным. Она могла не оставлять его в парке, а он мог его не найти. Всё равно он бы туда сходил, она бы осталась одна и выполнила бы что хотела. Но вот оно, чёрт возьми, гладкий конверт зажат в напряжённом кулаке. Берту пришло в голову, что своим размышлением, он дарит Ксении лишние минуты одиночества. Наличие письма он смог объяснить себе только ТАК. Значит в нём ничего не должно быть. Запрет Ксении вскрывать конверт стыковался только с этим. Берт не должен был убедиться, что его обманут, что неповторимость посещения парка он бездарно растратил на чужую прихоть, даже не полюбовавшись изнутри на магическую красоту древнего памятника. Ему лихо заклинили мозги суетой постельного безумия и пнули на арену корриды, как одуревшего от транквилизаторов быка.

Кленовый Парк. Продолжение следует.