Река - 2

Антипинскую речушку селяне зовут по разному: для деда Егора она - Сигаевка; для Косогоровых, Новопашиных и Шаболиных - Лабута; Девятновы крестят её Засранкою; все остальные, как водится - Переплюйкой. В тот момент, когда она возвращается в своё нормальное русло, бегство воды прекращается примерно до середины августа. С вершины холма становится видно какие крутые извивы делает речка по идеально ровной пойме. Теперь она послушно огибает маленькие колки и рощицы побольше, а различной живности на её территории становится веселей и просторнее.

Зовут Сигаевку рекой только для удобства. У неё, конечно, есть все признаки, чтобы классифицироваться именно таким водоёмом: русло, пойма, омут, пляж и брод. У неё нет только течения. Вода стоит на месте; прибывает вверх и убывает вниз, но никуда не двигается поступательно. Можно вечером оттолкнуть лодку от берега на середину, а утром застать её на прежнем месте. Как-то проверяя с Анатолием сети, я заметил в какую строну их выгибает мнимое течение и обрадовался своему открытию, но через день та же самая сеть надулась парусом в другом направлении, и я совсем растерялся. Обескураженный я обратился к дяде: Куда течёт-то наша Сигаевка?

- Когда как, - отвечает Толя, а потом добавляет, - каждый год по разному.

А сейчас куда? - не отстаю я.

- А чёрт её разберёт.

- Смотри, видишь куда сеть выгнулась?

Ну и что? - недоумевает Толя, - там два ведра рыбы трепыхается, вот они и таскают её туда-сюда.

Он рыбачит далеко от деревни - на моторке едем километров семь. Река, в нормальном своём состоянии, не широка - метров двадцать или тридцать - уже Тавды в десять раз. Она перегорожена сетями так часто, что невозможно по-настоящему разогнаться. Толя вынужден вытаскивать из воды мотор, опрокидывая его через корму, а когда подводная преграда остаётся позади - опускать обратно и заново набирать скорость.

Через какое-то время, уже ближе к сентябрю, уровень воды опять начинает резко понижаться. Рыбаки уже не стаскивают лодки в реку, так как самый глубокий омут можно перейти в болотных сапогах не замочившись. Сети на мелководье не ставят, ограничиваются "фитилями". "Фитиль" - это более сложная по конструкции снасть, нежели сеть или невод. В рабочем состоянии он похож по форме на палку ветчинной колбасы, сильно перетянутую верёвкой в трёх местах. С одного торца "фитиль" имеет широкий "вход", а дальше три части его похожи на проходные комнаты с узкими дверями, и последняя из них, естественно, тупиковая. Снасть крепится ко дну вешками горизонтально. Заплывшая в "фитиль" рыба почему-то не может выбраться из него обратно и удобно для рыбака сидит там, как в сетчатом мешке.

А речка продолжает пересыхать, и только осенние дожди немного пополнят Сигаевку. Незначительные притоки вообще превращаются в вытянутые илистые канавы, вода в них перемешанная с грязью имеет в глубину не более десяти сантиметров. Б лесных низинках, что поглубже в небольших лужах остаётся рыба. Карась, Чебак или какая-либо другая травоядная живность чувствует себя в таком плену неплохо, так как в любой канаве всегда достаточно водорослей, личинок и лягушачьей икры. Но что делать несчастной щуке? Она вычистит свою "камеру" от головастиков, мальков и тритонов, а затем будет пухнуть с голоду. В этот период можно застать щуку на суше, когда она буквально пешком пробирается по илистым пересохшим протокам на большую воду. Деревенские мальчишки забивают её палками и пекут вечерами на костре, обмазав глиной, а для медведя лёгкая рыбалка - реальный шанс нагулять на зиму жир. Нелепо барахтаясь змеевидным телом, щурагайка мечется по грязи. Она сильно рискует, но нет на земле хищника, который предпочёл бы голодную смерть чему-либо другому.

А потом наступает зима.

Мы с Анатолием собираемся на рыбалку. Сначала толстые тренировочные штаны с начёсом, фланелевая рубаха и шерстяные носки. Затем пуховый свитер, а поверх него стёганый ватный комбинезон. Собачья шапка, новые, подбитые войлоком, валенки и длинный овечий тулуп ждут своей очереди. Толя вместо тулупа одевает короткий армейский бушлат с ватной подстёжкой, так как ему ехать на снегоходе верхом. Я, как накрахмаленная кукла, с трудом переставляю ноги. На улице минус тридцать два - ни ветерка, ни облачка. Снег под валенками хрустит так громко, что слышно за сотню метров. Толя прицепляет к "Бурану" длинное прямоугольное корыто, сваренное каким-то умельцем из двухмиллиметрового железа. Так называемые сани получились неимоверно тяжёлыми, но катались по насту легко. На дно их Толик бросил две охапки сена, сак, пешню и двустволку. Незнакомые предметы из этого списка легко себе представить: сак -это несколько укрупнённый вариант сачка для ловли бабочек, у которого вместо марли сетка из стальных колец; пешня - канцелярское шило, увеличенное до полутора метров и сделанное из заточенного лома, всаженного тупым концом в массивную деревянную рукоятку.

Я устраиваюсь на сене полулёжа, и мы трогаемся в путь. По целине ехать на снегоходе тяжело. Массивная машина проваливается глубоко на рыхлом снегу, и всаднику нужно чётко держать равновесие, иначе можно зарыться одной стороной или вообще перевернуться. Поэтому Толя предпочитает ехать по своим старым утрамбованным следам. Салазки-прицеп легко скользят, переваливаясь с боку на бок, ныряя и взлетая за своим тягачом. Весь выхлоп достаётся мне и приходится забыть о чистом воздухе. Обездвиженный позой и тулупом, я начинаю потихоньку околевать. Когда через сорок минут мы добираемся до места, я не чувствую от холода своего тела.

На пушистом снегу реки видны следы недавнего посещения. Толя проверяет сети примерно раз в неделю, а, поскольку, за это время не было ветра и не упало ни снежинки, всё осталось нетронутым, как на Луне, где вообще нет атмосферы. Из утоптанного снега торчат вешки, к которым где-то там, подо льдом, надёжно привязана сеть. - Замёрз что ли? - интересуется Толя; не дожидаясь ответа, достаёт из-под сена пешню и протягивает её мне.

Работать ей не сложно: достаточно поднять на полметра, а затем дать свободно упасть. Остриё заточки колет лёд крупными кусками. Как ни странно, глубина промерзания здесь не превышает тридцати сантиметров. Сеть стоит, перекрывая устье какой-то мелкой речушки. Мне нужно прорубить полосу между вешками, чтобы вытащить из воды сетку целиком. Когда прорубь углублена достаточно, и очередной удар лома ликвидирует последнюю преграду - течение впадающего ручья выдавливает воду на поверхность льда. Валенки примерзают сразу, поэтому приходится ретироваться, отрывая от них куски войлока. Пока я молочу пешнёй, Толя отчерпывает саком лёд. Сначала тот, который откалываю я, а затем тот, который успевает намерзать на поверхности открытой воды. Тулуп уже снят и валяется на снегоходе. За ним снимаются ватный комбинезон и свитер. Остаются валенки, тренировочные, рубаха и шапка, которую, впрочем, тоже хочется снять, но голова слишком мокрая для тридцатиградусного мороза.

Наконец сеть освобождена, и мы вытаскиваем её наружу. Улов нынче не велик: стерлядка и два карася. Толя недоволен и поглядывает на меня, будто хочет сказать : "Ну и зачем уговорил меня ехать раньше времени?" Сеть нужно срочно вернуть на прежнее место, пока не замёрзла прорубь. Минута без движения - смерти подобна. Пока выковыриваешь рыбу, мороз уже обтягивает тело своими жгучими объятиями. Все снятые вещи одеваются опять, но с гораздо большей поспешностью.

Анатолий заводит снегоход, и мы трогаемся в обратный путь. На этот раз наша дорога лежит по реке. Здесь нет следов, но снег не очень глубок, и снегоход идёт почти не проваливаясь. Справа и слева круто поднимаются берега; лес на них стоит вплотную к обрывам и кажется, что продвигаешься по неглубокому светлому ущелью. Вдруг Толя останавливает снегоход и показывает на верхушки ёлок, стоящих на левом от нас берегу. Несколько секунд я ничего не могу распознать, но потом, когда движение веток становится уловимым, я вижу большое стадо тетеревов. Выкапывая из-под сена двустволку, пытаюсь вспомнить: в каком кармане тулупа находятся патроны. Толя меня не торопит. Толстые рукавицы сильно сковывают движения, но снимать их нельзя, иначе потная ладонь примёрзнет к ружью, и придётся греть стволы выстрелом.

Наконец патроны найдены и вставлены в гнёзда.

В меня не попади, - усмехается Толя. Мы оба знаем, что стрелять по тетёркам с семидесяти метров дробью пятого номера так же эффективно, как забрасывать снежками кабана, хотя намного безопаснее. Тем не менее… я приехал на две недели, я приехал из Москвы... и только во имя этого я решаюсь до смерти перепугать, несчастных птиц. Щёлк - осечка. Левый ствол вечно подводит. Грохот выстрела - как разорванная при выхлапывании ветхая замороженная простыня бьёт по лицу, а эхо ещё несколько секунд носится по разветвлённым коридорам русла. Стадо тяжело вспархивает, медленно пролетает метров сто и опять опускается на ёлки. Под массивными тушами птиц деревья сильно раскачиваются, от веток кусками отваливается снег, и на какое-то время берег и лес скрываются за облаком белой пыли.

Анатолий трогает "Буран" с места, и мы опять подкрадываемся к тетеревам. На этот раз удаётся подъехать ближе, но второй выстрел так же безрезультатен, и птицы улетают в глубь леса.

Далеко впереди- над рекой парит ястреб, что-то высматривая под собой. Внезапно он складывает крылья и камнем падает вниз. Удар о снег отчётливо слышен даже сквозь рокот мотора, слышна и каркающая шелестящая борьба, но широкая спина Толи закрывает от меня интересное зрелище. Когда мы подъезжаем к месту схватки, ястреба уже нет. На развороченном снегу чёрные окровавленные перья и растерзанная тушка куропатки.

До сих пор не пойму, как он их под снегом видит? – задумчиво говорит Толя.

Он нагибается, берёт куропатку за лапу и бросает её прямо в сани мне под ноги:"На, Лёха, собакам отдашь потом"...

Паром, как водится, на другой стороне. Я не помню ни одного своего приезда в Нижнюю Тавду, чтобы прямоугольная посудина дожидалась меня в нужном месте. Значит у меня есть полчаса, чтобы осмотреться и выбрать себе транспорт, на котором можно добраться до Антипино. Вот молоковоз Коли Косогорова, но он, похоже, едет не один. Какой-то незнакомый мужик ходит вокруг "Кировца". Медленно, конечно, на тракторе, но сойдёт. Подхожу, спрашиваю: нет, едет в другую сторону. Это пока весь транспорт, но к приезду парома должны подтянуться ещё.

Если пройти вдоль берега быстрым шагом, река на какое-то время поравняется с тобой, а потом, когда путь тебе преградит громада ржавого катера, махнёт на прощанье сучком бревна-перевертыша и безразлично побежит дальше. Отчаянный пинок в рыжий борт корабля, некогда таскавшего паром через реку, лишь отзовётся гулким утробным эхом.

Наконец-то паром подтаскивают к правому берегу, вяжут швартовы и по очереди выпускают с него машины. Одновременно с этим из-за поворота появляется Генка, а значит вопрос с транспортом решён. Мы не виделись два года, но он сразу узнаёт меня. После переправы его мощный мотоцикл понесёт нас сквозь тайгу к родной деревне. На скорости разговор невозможен, поэтому мы выкладываем новости, когда паром медленно несёт нас по воде. Я говорю про Москву, Питер и Казань, где только что был у бабки по пути сюда. Гена рассказывает о своих и моих родственниках, жалуется на морозную зиму и проклятую реку, уродившую в эту весну слишком мало рыбы.

Тавда по прежнему несёт свои чёрные воды к белому океану.

"...мы вкушаем твою чешуйчатую плоть и пьём холодную воду твоего, змеиного тела; мы ездим на тебе верхом и кормим своими нечистотами. Зачем ты взрастила нас, и взрастив - убиваешь? Чем провинился сын Сеньки Кривого? А Васька Плотников, провалившийся под лёд на своём "КамАЗе"? Он ведь только хотел срезать путь, чтобы пораньше забрать дочку из садика?...

Слушая Генкин трёп, я перегибаюсь через перила парома и плюю в чёрную воду, просто так - по привычке, но откуда я знаю, что река не обидится на меня за это?

2.10.1998г.