«Я». 36

Моя напарница ничего больше не сказала, а включила скорость, и вывела машину на шоссе.

Чтобы попасть на Холмы, нам пришлось обогнуть город по дуге, равной одной трети всей длины кольцевой дороги, и потом проехать километров тридцать по северо-западному шоссе. Во времена студенческих каникул, по бедности, приходилось ездить на электричках, что отнимало много времени.

Транспорта на дороге было мало, даже рейсовые автобусы в виду выходного фактически до нуля поурезали свои графики и ходить вообще не желали, о чем красноречиво говорили голосующие руки редких пешеходов, зябнувших на пустых остановках.

Дорога значительно сузилась, или таковою казалась из-за снежных валов по краям, нагребенных снегоочистительной техникой. Асфальт был полностью обнажен, лишь только изредка ветерок гонял по нему извилистые колонии шальных снежинок.

Катерина ехала быстро. Передний привод ее "девятки" позволял подобную скорость даже на гололеде. Но мы имели под колесами чистое шоссе, и опасаться было нечего. Рация, замаскированная под магнитолу, могла выполнять функции как первые, так и вторые, и из нее лился поток информации о погоде на выходные дни.

Я отчаянно зевал, так как кошмары не позволили мне спокойно выспаться, и горячий воздух из печки, еще больше пытался растворить и без того уже ватное мое тело.

— Не выспался? — спросила Катерина.

— Не-а, — искренне ответил я.

— Ох уж эти женщины, — иронично усмехнулась она.

— Причем здесь они? — я пожал плечами, — иногда просто случается бессонница.

— Ты любишь ее? — неожиданно спросила Катя.

— Думаю, что да, — я кивнул головой.

— Я вам завидую.

— Какие твои годы. Катюша, — я положил руку ей на колено, — если ты думаешь, что жизнь кончилась, то ты ошибаешься. Ты молодая и красивая, и у тебя еще все впереди. Это я тебе должен завидовать.

— Ты так говоришь, Саша, как будто завтра собираешь умирать.

— А почему бы и нет? Я сегодня видел во сне смерть.

— И ты так легко говоришь об этом?..

— И ты прекрасно знаешь, почему, — продолжил я в унисон ее интонации.

Мы помолчали немного, глядя на дорогу. Солнце взошло ровно за кормой, и девушка отвернула от себя зеркало заднего вида, чтобы не слепило глаза.

— Иногда я отказываюсь всему верить, — печально сказала Катерина, — иногда мне кажется, что все кругом — это страшный сон, который не заканчивается только потому, что я уже никогда не смогу проснуться. Ты помнишь, как все начиналось?

— Это все до сих пор стоит у меня в глазах, — признался я.

— И я тоже никогда этого не забуду. Только два года прошло?

— Два.

— И какими же долгими они оказались.

— Катя?

— А?

— Я должен тебе кое в чем признаться.

— Валяй.

— Ты помнишь, когда ты устроилась работать в институт, я был еще зеленым, только что выпустившимся из училища лейтенантом?

— А как же? — девушка негромко рассмеялась. — Ты смотрел на меня тогда такими вожделенными глазами, что я усомнилась в здравости твоего ума.

— Посмотри на себя в зеркало, Катя, при взгляде на тебя у любого мужика станет мокро в штанах. Так что ты хочешь от неоперившегося юнца? Я хочу тебе признаться, что тогда мы поспорили с капитаном

Сэмом на зарплату, что я пересплю с тобой.

— Что ж, — без тени эмоций скала девушку, — надеюсь, кэп отдал тебе выигрыш?

— Что ты, Катюша, мне совесть не позволила потребовать деньги.

— Почему?

— Ну, если бы не этот эксперимент, не Штерн, разве была бы ты когда-нибудь моей? Это не моя заслуга.

— О Боже! — на глазах Кати выступили слезы.

— Что случилось?

— Вы что, все такие дураки? Вы ни черта не хотите видеть дальше собственного носа.

Слезы уже текли ручьями по щекам девушки, она съехала на обочину и остановилась. Закрыв лицо ладонями, Катя положила голову на верхнюю кромку руля, и заговорила сквозь всхлипывания и шмыганья.

— Знаешь ли ты, что я сама вызвалась добровольцем на эту роль? Знаешь ли ты, что я готова была даром выполнять эту работу? И что толку в этой чертовой красоте, если бережешь ее для одного человека, а он раздает ее другим себе же на потеху? Никакие деньги не могут оплатить то терпение и унижение. Не будь идиотом, Саша, посмотри правде в глаза. Черт! Черт! Потребуй с Сэма выигрыш, ты его заслужил.

Мне стало не по себе. Я сам готов был разреветься. Меня душила обида за нее, за себя, и за то, что мы — марионетки в руках дисциплинарной машины института. Я расстегнул верхнюю кнопку теплой зимней куртки, так как по всей спине у меня уже струился пот. Но сила моя, воля внезапно появилась откуда-то, и я вновь сделался непробиваемым льдом. Я подавил в себе порыв нежности, и не обнял вздрагивающие Катины плечи, не прильнул к ее шее влажным поцелуем, а просто выдавил из себя два слова:

— Прости меня.

И потом еще три.

— Прости меня, пожалуйста.

Меня не беспокоило то, что Штерн слышит каждый наш вздох и угадывает каждый наш жест. И Катерина уже давно привыкла выглядеть духовно раздетой перед всевидящим оком института. Но в тот момент мне почему-то захотелось стать очень маленьким и затеряться в вихре упавших снежинок.

Девушка повернула ко мне лицо с красными от слез глазами. Все-таки я не удержался и метнулся к ней, и прижал ее к себе, и начал шептать прямо в ухо какие-то утешительные глупости, и прошло очень много долгих минут прежде, чем мы смогли оторваться друг от друга и продолжить свой путь.

Погода обещала Загородным Холмам большой приток лыжников, а стало быть прибыль от эксплуатации подъемников и проката инвентаря. У нас тоже не было своих лыж, поэтому ранний приезд давал нам больший и качественный выбор.

Холмы простирались на много гектаров, и на них были разбиты самые различные трассы спуска, от самых простых, до тех, на которых тренировались только мастера спорта.

Поставив машину на платную стоянку, и одновременно в той же кассе, заплатив за подъемник, мы очутились на станции канатной дороги, которая соединяла между собой вершины всех холмов.

В этот ранний час, кроме бодренького сторожа автостоянки и кассира, нам еще никто не встретился, но подобное затишье, как и полный штиль на море, являлось своеобразным предвестником бури, бури людского энтузиазма к спортивному отдыху.

Маленькие подвесные кабинки канатной дороги, рассчитанные на десять человек, были полностью закрытыми, чтобы зимний морозный ветер, от которого на высоте горело лицо, не сдувал с пассажиров головные уборы и не вырывал из рук варежки.

Нас было только двое. Трамвайчик раскачивался под порывами ветра, а внизу простирался живописный пейзаж.

С высоты пятидесяти метров отлично просматривались все окрестности, накатанные склоны холмов, сверкающие гладью утрамбованного снега, конвейеры подъемников каждой из трасс, красные и черные флажки для любителей слаломного спуска, и две полугиперболы разновысоких трамплинов, на которые требовались особые разрешения и хотя бы первый разряд.

— Здорово, да? — спросил я у Кати, чтобы дать ей понять, что хочу забыть предыдущий разговор.

Она ничего не ответила, а только тихонько положила голову мне на плечо, и вытерла пушистым шарфом напрашивающиеся слезы.

На горе нас ждал служащий, которого очевидно предупредили по телефону с автостоянки о нашем прибытии. Пока туристов было не много, ему нечего было делать, и он явил нам идеал любезности и учтивости, на что я усмехнулся про себя, так как знал, что уже к обеду он будет готов разорвать любого клиента за реплику по поводу качества обслуживания.

Не спеша мы выбрали две пары лыж с ботинками и подобрали по росту палки. Служащий предупредил нас о технике безопасности, заставил расписаться за инструктаж, и так же обходительно, как встретил, выпроводил нас на улицу и со скукой на лице стал ожидать новых желающих покататься.

Солнце всходило все выше и выше, кабинки канатной дороги проплывали над холмами все чаще и чаще, а с далекой автомобильной стоянки едва слышным эхом разносились нетерпеливые гудки автомобилей прибывающих лыжников.

Сначала медленно и осторожно, друг за другом мы с Катериной съезжали вниз, привыкая к забытой уже технике катания, цеплялись за крюки на тросе подъемника, и снова забирались на самую вершину. По мере прибивания народа катание становилось все опаснее, так как большинство лыжников были дилетантами, и их приходилось объезжать по большой дуге.

Мы переходили с трассы на трассу по мере возрастания их сложности и радовались как дети, когда достигали финиша на ногах, а не на заднице.

Я оставил свою теплую куртку в гардеробе и все равно мне было жарко. На Катерине, помимо белых ботинок, была одета бордовая водолазка и белая вязаная безрукавка. Из-под шапки выбивались пряди светлых волос, которые в темноте спальни казались мне раньше белоснежными, а теперь, на фоне всеобщего снежного сияния, приобрели золотой оттенок. Большие глаза скрывались за плотными зеркалами лыжных очков.

Такой я ее и запомнил на всю жизнь. Веселой, любящей и радующейся всему. Может быть все было бы по другому, если бы я изначально увидел любовь в ее покорном сердце. И может быть в тот момент на Холмах я по другому проводил бы с ней время, если б знал, что жить ей осталось всего две недели.

Глава 13

Плохие новости.

Иногда я начинаю думать, что Всевышний специально дал дожить нам год в умиротворении и спокойствии, чтобы затем окунуть в водоворот событий, которые кардинально перепахали вокруг меня обозримый мир.

Две стрелки, завершив комбинацию, установились вертикально, поделив циферблат на два равных сегмента, и механическая кукушка на кухне Лениного дома прокричала шесть раз. Именно в этот момент я въехал во двор на ее машине и вытащил из "бардачка" новогодний подарок. Это был новенький сотовый телефон, которым я уже успел несколько раз попользоваться.

Елена встретила меня на пороге в своем длинном махровом халате и, приняв подарок, поцеловала в щеку.

— Не дождался? Всего несколько часов до Нового года осталось, — несерьезно упрекнула она меня.

— Я подумал, что нужно заранее обзвонить всех знакомых и поздравить с наступающим.