«Я». 35

Еще раньше я обратил внимание на то, что на больших пальцах ног у трупов имеются клееночные бирки, очевидно с именами, но я не стал изучать их подробно, так как память моя пока еще тоже не утратила ярлыков. И маленький белый грызун смотрелся комично с именной табличкой на лапе, которая была только вдвое меньше его самого.

Но мне было не до смеха.

Оставшиеся четыре стола были пусты. Они сверкали своей полировкой и девственной чистотой, и казалось, что в любой момент могли принять живущие еще тела. Они должны были лечь на эти ровные постаменты.

Это был вещий сон. Догадаться не трудно. Значит, еще четверо человек или животных, близких мне, должны будут умереть.

Чтобы пересчитать своих друзей, мне хватило бы и двух пальцев, поэтому я задумался о том, кому бы могло быть уготовано ещё два места.

Вдруг я заметил четыре бирки, которые лежали на краях столов. Они звали меня посмотреть в будущее, искушали познать то, что заранее знать не положено. Они влекли совершить первородный грех. Мне сделалось страшно. Я не хотел знать тех, кого мне придется хоронить в ближайшее время, но с другой стороны питал надежду, что смогу предотвратить несчастья, повлиять на ход событий, тем самым изменив судьбу.

Я протянул руку к ближайшему правому столу и тут же отдернул ее от жара. Бирка вспыхнула, как комочек пироксилина, превратившись в несколько черных крапинок пепла.

КТО-ТО, или ЧТО-ТО, не хотело, чтобы я вмешивался в судьбу, и я вдруг понял, что это делается не для моего же блага, а назло. Стало быть, что-либо предотвратить было невозможно. Оставалось бдительно присматривать за близкими людьми и не отпускать их от себя.

Я твердо вознамерился купить четырех Доберманов, то есть породу собак, которую я больше всего ненавидел, и передушить их собственными руками, чтобы перехитрить судьбу, и уложить их черно-коричневые тела на белые смертные одры. Потом я отбросил эту идею, так как умереть должны были любимые, а убийство из ненависти не поимело бы здесь никакого смысла.

Внезапно за моей спиной захлопнулась дверь. Она не предупредила об этом визгливым скрипом петель или щелчком наклоняемой ручки, поэтому я вздрогнул и похолодел от неожиданности, собирая барабанными перепонками набор звуков кашляющего эха.

Я испугался настолько сильно, что проснулся и почувствовал, как простыня прилипла к телу, и стоит перевернуться на другой бок, оно обнажит под собой черезполосицевый рисунок матраца.

Елена мирно спала, лежа на животе, и засунув руки под подушку. Выражение лица ее было спокойным, а волосы были разбросаны по белому и смятому экрану наволочки и худым плечам.

Стараясь не скрипеть пружинами и не создавать волну на поверхности старенькой тахты, я лег на спину, не забывая отлеплять от вспотевшего бока простыню, и разглаживая укладывать ее на место свободной рукой.

Было жарко, но, тем не менее, я повыше натянул на себя одеяло и закрыл глаза.

Сон пришел фактически мгновенно. И мне снилось, что я сплю. Даже не сплю, а лежу на кровати с открытыми глазами, совершенно один, на той же подушке и под тем же одеялом. Контуры комнаты терялись во мраке, и это натолкнуло меня на мысль, что в помещении напрочь отсутствуют окна.

Вдруг я услышал шорох. Он раздался из-за торцевой спинки кровати прямо у меня в ногах, и чтобы посмотреть туда, я немного приподнял голову от подушки.

На спинку легла рука. Худая и бледная до зелени. Узловатые тонкие пальцы с длинными ногтями, покрытые морщинистой кожей, крепко ухватились за полированное ДСП и напряглись, как будто кто-то пытался подтянуться.

Еще шорох, и появилась другая рука.

Я подтянул под себя ноги, а руками подтащил одеяло на себя подальше от этих напряженных пальцев.

Затем появилась старуха.

Лицо ее было худым и изможденным, с крючковатым носом, со впалыми глазами -бельмами и беззубым, и от того бесформенно — тряпичным ртом.

На голове старухи была плотно затянута белая косынка, а запястья, как тонкие трухлявые палки, торчали из широких рукавов белого балахона.

Возможно, я закричал.

Сначала я уперся затылком в стену, к которой кровать моя стояла вплотную своим изголовьем, затем стал подниматься выше, касаясь разгоряченной спиной холодных обоев. Я подгибал под себя ноги, и отталкивался ими, руками подтягивая одеяло, чтобы мерзкие пальцы старухи не схватили его, и одним рывком не обнажили мое беззащитное голое тело.

Старуха преследовала меня медленно и упорно, впиваясь в плоть кровати острыми ногтями, а я в ужасе пятился назад.

Она не издавала ни звука, а просто смотрела мне в глаза. Я был просто парализован этим беззрачковым взглядом и еще сознанием того, что уже отодвигаться некуда. Поэтому я смежил веки, наклонил голову вперед и, с риском разбить ее, с размаху ударился затылком об бетонную стену. Это не прогнало страх, но помогло проснуться.

Размазавшись торсом по стене, я сидел на подушке и дрожал, подогнув ноги под себя и пытаясь разогнуть их, чтобы еще сильнее вжаться в стену.

Елена тоже проснулась, и глазами, расширенными от беспокойства, с вниманием заспанного человека, смотрела на меня.

— Что с тобой, Саш? — спросила она.

— Сон, — ответил я, стараясь не слишком уж громко стучать зубами.

— Что ты видел?

— Скорее всего это была смерть.

— Кошмар?

— Вот именно.

— Как она выглядит? — спросила Елена.

— Не спрашивай.

— Почему?

— Потому что вид у нее гораздо ужаснее тех картинок, которые ее изображают. А ты-то чего проснулась?

— Ты закричал. И я увидела, что ты буквально лезешь на стену, уставившись в одну точку. Я так испугалась, что даже не пыталась тебя разбудить.

— Вот и хорошо, так как я умер бы от любого прикосновения.

— Тебе надо успокоиться, — нравоучительно сказала Елена и обняла меня за шею, — спускайся и ложись.

— Я уже наверное не смогу спать.

— Подумай о чем-нибудь хорошем, попробуй отвлечься.

— Если бы знать как?..

— Очень просто, — Елена широко зевнула, — спой мне колыбельную. Если хочешь, давай займемся любовью?

— А ты хочешь? — спросил я.

— Вообще-то я хочу спать, — отозвалась она.

— А я не умею петь.

— Тогда прочитай мне еще какое-нибудь свое стихотворение.

— Какое? — спросил я, — о чем?

— Какое помнишь.

— Я много чего помню. Вот есть одно, как нельзя кстати. Я хочу сказать, применительно к данной ситуации.

— Ну, давай. Я вся превратилась в слух.

Елена легла по-удобнее и приготовилась слушать, и я начал читать ей одно из самых ранних своих стихотворений,

— Не буди меня ночью пронзительным криком.

Этот сон был не вещим, и быть им не мог.

Как могла ты поверить, что в ельнике диком Я покинул тебя на распутье дорог?

Обреченность, смятенье и давящий ужас Отражают твои голубые глаза. Они взглядом безумным по комнате кружат, И слезами подушку мою оросят.

А глухие удары любимого сердца Отдаются во мне, как военный набат. Ко мне крепче прижмись, отвлекись, отогрейся, Этот сон никогда не вернется назад.

Ты не можешь поверить, что это не правда? Тогда просто привстань, и вокруг оглянись -Стол, окно и ковер, и бардак на кровати — Это наша с тобою счастливая жизнь.

Я накрою тебя шерстяным одеялом,

И всю ночь напролет глаз своих не сомкну.

Я хочу, чтобы ты и во сне понимала,

Что никак, никогда от тебя не уйду.

— Замечательно это у тебя получается, — еще раз зевнув сказала девушка, — почему бы тебе не напечататься?

— У меня другая работа, — ответил я.

— Ты просто прелесть.

Елена крепко обняла меня, и пролепетала в самое ухо:

— Я люблю тебя.

Это были те слова, которые бы я хотел услышать. Те слова, которые могли успокоить меня, приласкав нежностью мой слух. Но я ничего не ответил. Еще очень давно я дал себе клятву — никогда, никому и ни при каких обстоятельствах не произносить их, даже если бы они отражали истинное положение вещей.

Елена не требовала от меня ответа, и я был очень сильно благодарен за это ей. В ответ я просто обнял ее, и через несколько минут заснул уже без всяких сновидений.

Утром, по пути в свою квартиру, из которой я должен был переброситься в институт, я позвонил Катерине домой по новенькому сотовому телефону, который прятал в отделении для перчаток Лениной BMW, чтобы подарить ей его на Рождество, и мы договорились с Катериной съездить в субботу на Загородные Холмы.

Утро первого из двух выходных выдалось солнечным. Катерина заехала за мной на своей машине, когда я уже был одет, и поцеловав еще спящую Елену, вышел на свежий воздух.

Было еще не слишком светло, так как Солнце по-видимому еще собиралось с силами где-то за горизонтом, но снежный покров Земли уже достаточно умножал своими отражательными свойствами скудные потоки освещенности, струящиеся с оранжевого безоблачного неба.

Катерина не выключала двигатель, чтобы побольше протопить окоченевший за ночь салон, но и не сигналила о своем приезде, чтобы не нарушать сонный покой утреннего часа. Поскрипывая подошвами по насту, я трусцой пересек двор, и уселся в машину справа от водителя.

На Катерине были белые вязаные штаны в обтяжку, длинная, почти до колен, красная куртка с капюшоном на меху, вязаная шапка с помпоном, и белые сапожки — дутики. Салон уже достаточно согрелся, и она сняла шапочку, раскидав по плечам длинные волосы.

— Доброе утро! — захлопывая дверь машины приветствовал я девушку.

— Доброе, доброе, — Катерина ласково улыбнулась.

— Как ты себя чувствуешь?

— Великолепно.

— И тебе не в тягость выполнять мои прихоти?

— Можно подумать, что ты каждый день приглашаешь меня кататься на лыжах. Кстати, Елена с нами не поедет?

— Нет, она отказалась.

— Потрясающая женщина, — сказала Катя.

— Я знаю, — ответил я серьезно, но девушка, казалось, не слышала моих слов.

— Отпустить тебя одного развлекаться с другой бабой, надо иметь определенное мужество.

— Ты мыслишь как ребенок, — отмахнулся я, — к тому же мы всецело доверяем друг другу.