«Я». 34

"Может быть я не такой? — разубеждал я себя. — Что мешает мне бежать? Что мешает мне быть свободным?" Казалось бы, ничего. Ничего осязаемого, ничего материального не может послужить мне препятствием. Лишь только страх, эфемерный животный ужас перед неизвестным. Боязнь высунуть свой нос из-под теплого крылышка и впитать пряный, пугающий и холодный воздух, который скорее отобьет желание вдохнуть его полнее, и явит необходимость спрятаться обратно.

Глава 12

Перемирие.

— Пора уже об этом подумать, — сказала Елена.

— Это если ты этого так хочешь? — пожал плечами я.

— Такой праздник, — девушка пыталась меня убедить.

— Леночка, у меня нет друзей, совсем нет, понимаешь? Кроме тебя нет никого, кого бы я так запросто мог пригласить на Рождество. Тем более, впереди еще целых три недели. Наверняка мы что-нибудь придумаем.

— Не еще, а всего три недели, — не унималась Елена, — уже давно пора думать.

— О чем?

— Что подарить друзьям, например. Какую поставить елку, живую или искусственную? Ну, Саша, не будь таким инертным. Или ты собираешься в Новый год выходить на работу?

— Это вряд ли, — я замотал головой.

— Давай подумаем, как нам отметить этот праздник?

— Тебя не устраивает мое общество?

— Я тебя сейчас укушу. Не задавай глупых вопросов. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь?

— Леночка, милая, давай подумаем об этом завтра, когда угодно, но только не сейчас.

Я изобразил на лице выражение мольбы и раболепия, и Елена, досадно фыркнув, ушла на кухню, и вскоре оттуда послышался ее звонкий голос.

— Я испеку огромный торт — бизе с лимоном и шоколадным кремом. Я украшу елку так, что она свалится под тяжестью игрушек. А еще я приглашу много-много гостей и устрою с ними на улице грандиозный фейерверк. Мы накупим петард общей массой сто килотонн, или мегатонн, и у нас будет светло, как днем. Потом мы будем играть в снежки, и кое-кого я засуну головой в сугроб, чтобы он поостыл от своей работы, а чтобы не замерз в снегу — воткну кое-куда бенгальский огонь.

Елена, любимая и родная, разглагольствовала на кухне о предстоящем Рождестве, и о моем в нем участии, и меня завораживал ее голос так, что совсем не хотелось вникать в смысл произносимых им слов.

Все было на своих местах. Работа над телом и духом в спортивном зале и библиотеке института, и сладкий отдых в кругу семьи.

Мягкий снег медленно ложился за окном в равномерные слои и уже не таял. Безветрие повышало температуру, и так хотелось выйти на улицу в свитере, штанах и валенках с легкой фанерной лопатой, но дорожки уже давно были почищены, а небеса не слишком уж спешили завалить их снова своим легким пухом.

Город, в коем я бывал проездом почти каждый день, загодя готовился к празднику. В витринах все больше появлялось зеленых веток, елочных и можжевеловых, с парой шариков, как правило, красных. Электрики лазали по столбам, прилаживая разноцветные гирлянды и флаги с поздравительными словами и изображениями розовощекого дедушки с белой длинной бородой и мешком подарков.

И с каждым вечером, проходившим в напряженной радости, как будто на себе чувствуя бег времени и приближение долгожданных минут, люди дольше задерживались после работы в магазинах и кафетериях и делились успехами своих последних дней.

Падающий снег никому уже не мешал, так как утратил статус первозданного, и воспринимался, как неотъемлемая часть приближающегося праздника.

Даже институт существенно посветлел за последние дни. Профессор, хотя и не переставал работать, больше времени проводил в житейских раздумьях и чаще улыбался.

— А что, сынок, — обратился как-то он ко мне, — не такой уж плохой год мы прожили. Можно даже сказать — удачный, даже провожать его жалко.

В ответ я молча пожал плечами.

— Да, ладно, уж, — махнул рукой Штерн, — тебе-то вообще грех жаловаться.

— А я и не жалуюсь, — ответил я.

— Вот и хорошо!

Шеф примирительно похлопал меня по плечу.

Я заключил перемирие. Негласный пакт со всем миром, и строго настрого сказал себе, что до Нового года ни один человек не найдет повода на меня пожаловаться или в чем-то меня упрекнуть. Я стал у Сэма самым примерным учеником, у Бялкина был самым смирным пациентом, у Штерна — самым благодарным слушателем, а у Елены — самым верным любовником.

Даже с самим собой я не вел привычных споров о собственной значимости, жизни и смерти. Мне было наплевать, как и всем, кто меня окружал.

Я не переставал посещать бары и подобные им места, но вел я себя там приличнее обычного. Я не одевался для их посещения вызывающе богато, и избежал тем самым множества конфликтов.

Катерина вновь была рядом, но теперь я не наседал на нее с неприличными планами, и вообще избегал разговоров на темы прошедших времен. На справедливый вопрос Елены о друзьях, мне так хотелось назвать имя своей напарницы, но я тут же спрашивал себя о том, имею ли я на это право. Тем паче, с самой юности я принял как факт, что дружба, обычная теплая дружба невозможна между мужчиной и женщиной. Другое дело, если по каким-то причинам мужчина не видит в женщине женщину, и наоборот, будь то из-за возрастного диапазона, или родственных уз.

Внезапно ни с того ни с сего мне пришла мысль поехать покататься на лыжах на Загородные Холмы, и я предложил Елене составить мне компанию.

— Ты серьезно? — недоуменно спросила она.

— Конечно.

— И что это на тебя нашло?

— Не знаю, — я пожал плечами, — может быть ностальгия? Дело в том, что в университетские времена мы часто коротали зимние выходные на лыжных трассах и катках. А потом с этой работой я и думать об этом забыл. Вот и решил, поскольку напряга на службе пока нет, может поедем, культурно отдохнем?

— Звучит заманчиво, — улыбнулась девушка, — но боюсь, тебе придется поехать одному.

— Какой интерес ехать одному?

— Мне очень жаль, Саш, — сказала Елена с неприкрытым сожалением, — я просто боюсь. У меня только что срослись ребра, а вывих еще до сих пор дает о себе знать.

— Жаль, — ответил я.

— Если ты так хочешь, то езжай без меня, я не обижусь.

— Я же сказал, что один не поеду.

— А почему один? — удивилась Елена, — возьми кого-нибудь. Просто я представляю, как это здорово

— покататься на лыжах, и не хочу, чтобы ты себе в этом отказывал.

— Кроме Катерины, мне некого позвать, — сказал я.

— Так в чем же дело? У меня хватит ума, чтобы не ревновать по пустякам.

Этот разговор произошел в среду вечером, а следующей ночью мне приснился сон.

Я стоял перед белой дверью. Стоял и смотрел на нее не оглядываясь по сторонам, как будто кроме этой двери не было ничего вокруг, и нужно было сконцентрироваться, сосредоточиться на этом белом вертикальном прямоугольнике, за которым было что-то важное. Я не знал, что именно, но иначе не могло быть.

И еще, КТО-ТО стоял за моей спиной. ОН не похлопывал по плечу, и я не чувствовал его дыхания у себя на затылке, но совершенно отчетливо знал, что за спиной кто-то есть.

Он не торопил меня, как будто просто ожидал, когда я соберусь с мужеством и войду в помещение, на пороге которого сейчас стою. Почему с мужеством? Откуда-то я знал, что для дальнейшего пути мне нужна смелость. Может быть я должен увидеть ЛИЦО? Но я знал, что оно ничего мне не сделает, оно пугало меня тем, что было непонятным, что существовало отдельно от меня, и вообще от всего, и в силу этого, казалось мне и без того слишком жутким, чтобы причинять физический вред.

Значит не лицо.

Тогда что же?

Спутник за моей спиной невольно намекал на торжественность момента, и я понял, что сколько бы не размышлял — пока не войду мне не удастся узнать, что же скрывается за белой дверью.

И я вошел.

Длинное, тускло освещенное помещение. Серые стены без явной границы перехода в белый потолок. Перпендикулярно стенам справа и слева, напротив друг друга стоят столы, их примерно десять. И они равномерно расположены вдоль всего помещения, оставляя между собой узкий проход. А может это и не столы, а вытянутые параллелепипеды белого мрамора. Но чем бы они ни были, постаментами или постелями, на них лежат тела. Мертвые тела, холодные и обнаженные.

Я попал в морг.

Желание обернуться и спросить о цели моего здесь пребывания у своего провожатого, было пресечено его жестокой волей и моим неприкрытым ужасом.

Я присутствовал на опознании.

Первые два стола. На них лежали мужчины. Оба среднего возраста с достаточно развитой мускулатурой, но и с крупным животом, причем не посмертного происхождения. Я не знал ни одного из них. Вернее знал когда-то, но не помнил. Но уверенность в том, что эти люди сыграли роль в моей юности, не пропадала. Это были мои школьные преподаватели. Я никогда не видел их в обнаженном виде, поэтому и узнал не сразу.

Второй ряд был занят моими родителями. Я не способен был предаться ностальгической грусти, но душу посетила обида за то, что они умерли молодыми, чуть старше нынешнего меня. А тогда мне было шесть лет. Тело матери представляло из себя один сплошной синяк со множеством мелких и крупных порезов. А отец, с открытыми от страха глазами, и грудью, промятой до позвоночника рулевой колодкой во время лобового удара, скончался одновременно с мамой на встречной полосе скоростного шоссе, куда их вынесло пробитое переднее колесо.

Я не стал задерживаться и шагнул дальше. Я уже понял, что вижу людей уже умерших, но повлиявших на мою жизнь когда-то раньше. Хотя я и ошибался, так как здесь были не только люди.

В третьем ряду на левом столе лежала белая крыса, которую мне подарили в школе, и которую я назвал Рексом, даже не подозревая, какого пола было животное. Крыса была настолько маленькой по сравнению с полированной поверхностью стола, и, совершенно не отличаясь от него по цвету, терялась на его просторах, тем более серое равномерное освещение не оставляло теней. И если бы не открытые глазки, я бы возможно и не заметил ее.

На правом столе лежала моя немецкая овчарка Арс, которого воспитали еще родители, и он умер от старости, когда я учился в десятом классе.