«Я». 29

Мы въехали в город по южному шоссе. Для того, чтобы добраться до Лениного дома, расположенного на северо-восточной окраине, предстояло пересечь город по хорде, фактически равной диаметру.

Был самый — что ни на есть — конец рабочего дня. Будничный и пасмурный. В такие дни я обычно чувствовал себя отщепенцем, так как не принимал участия в общем потоке жизни. Люди работали на заводах и в офисах, на улицах и на дому, и если даже куда-то ехали, то непременно по важным делам. Еще во времена университетских каникул на меня такими вот будничными днями нападала скука, и продолжалась до тех пор, пока фабрики и учреждения не выплескивали под конец рабочего дня потоки своих служащих, которые разливались по улицам, затекая в подъезды жилых домов, и в стеклянные витрины магазинов и баров. Поэтому я жил полноценной жизнью только вечерами, заканчивающимися под утро, и пересыщенными спиртосодержащим общением с разными людьми. Зато потом, когда утром они собирались на работу, а я прятался от суеты под теплым одеялом сновидений — совершенно искренне им сочувствовал.

Вот и теперь я чувствовал себя достаточно мерзко, чтобы после месячного отсутствия в городе видеть в нем обретение домашнего покоя и привычного распорядка своей жизни.

Елена дремала в полу откинутом кресле, а я не стесняясь зевал, так как без единой остановки сидел за рулем двадцать два часа, и со сладостной дрожью во всех суставах рисовал в своем воображении мягкую постель, и неважно было, где она находилась, и с кем бы ее мне пришлось разделить, только бы утолить жажду покоя и отдыха.

Пользуясь медлительностью транспорта, пешеходы, подобно дальтоникам, плевать хотели не сигналы светофоров и нервничающих водителей, перебегая дорогу перед самыми бамперами и лихо уворачиваясь от грязевых брызг.

Как и все нормальные люди, будучи за рулем я ненавидел пешеходов, а находясь на тротуаре — ненавидел водителей. Человеческая мораль такова, что никто и никогда не приемлет чужой правоты, если она идет в разрез с его желаниями, и хотя моим единственным пока желанием было спать, я был благодарен юрким суицидным пешеходам за то, что они заставляли меня концентрироваться на дороге, не позволяя впасть в усталое оцепенение.

Частые наборы скорости и торможения никак не влияли на дремавшую Елену. Она вымоталась сильнее меня, поскольку полное бездействие удлиняет время до неимоверных размеров. Девушка фактически ни разу не заговорила со мной не тему настоящих и будущих наших отношений, и я за это был благодарен ей.

Привычка быть виноватым не позволяла впадать в полное отчаяние, и уже давно утраченная совесть только изредка попискивала своими останками о верности и морали. Кто бы я ни был, ничего человеческое не миновало меня. Это были те самые слабости, на которые сделал ставку Штерн, но это не значило, что благодаря им суждено мне быть в проигрыше всегда. С Сергеем же все обстояло совершенно иначе. Будь он настоящим мужиком, мне суждено было попасть домой гораздо быстрее, получив в сердце законную пулю, но благодаря своей слабинке, он получил обидную оплеуху и, как мне казалось, не я, а он сам был в этом виноват. Честно говоря, я с трудом представлял, как дальше будут складываться отношения между Светланой и Сергеем. Хватит ли ума у него обвинять ее в измене? И хватит ли ума у нее оправдаться попыткой любовной связи со мной поправить благосостояние семьи?

Мы пересекли город через сорок минут после въезда в него, и еще минут через пять, уже подъезжали к знакомым воротцам.

Я разбудил Елену, припарковал машину и мы вошли в дом так же синхронно как ехали, словно по— прежнему сидели рядом. Он показался мне покинутым и пустынным. За месяц в нем обосновался влажный осенний холод, а неухоженные дорожки раскисли под напором воды и опавшей листвы до пачкающейся каши.

Когда во всех помещениях дома зажегся свет, почему-то стало еще холоднее, как будто зрительное восприятие остывшего воздуха еще больше замораживало микроклимат, способный спорить по всем параметрам с температурой городского морга.

Мечты о моментальной теплой кровати, впрочем, как и все остальные родившиеся за последнее время, растаяли в холоде дома. Ни о чем не спрашивая Елену, которая первым делом зажгла газовую горелку отопления и пустила из крана в ванной горячую воду, я залез в бар и был приятно удивлен, обнаружив початую бутылку коньяку. Оттуда же выудились и высокие пивные стаканы, и незамедлительно были наполнены лошадиными дозами. Елена, все еще хозяйничавшая на кухне, не сказала ни слова, когда я принес ей выпить, а просто кивнула головой в знак благодарности.

Мы сидели на холодной кухне в той же одежде, в какой приехали, и старались не смотреть друг на друга.

— Ну и что будем делать? — наконец спросил я.

— Работать, — отозвалась Елена,

— Я о другом.

— И я о другом. Работать над собой, следить за собой, и учиться жить не только для себя.

— Каждый живет только для себя. — Заметил я.

— Не всегда, — возразила девушка.

— Ерунда, — я поставил на стол пустой стакан, — каждый старается только для себя. Ты же журналист, так зачем же прятаться от правды? Человек эгоистичен по своей природе, и не будь он таким, обстоятельства давно бы стерли его в порошок.

— Ты так думаешь? — спросила Елена, — ты и вправду так думаешь?

— Так оно и есть, — подтвердил я.

В окно я увидел, что напротив ворот остановилась машина, серая Катина "девятка". Елена проследила за моим взглядом.

— Кто это? — спросила она,

— Катерина, мой напарник, — ответил я, — очевидно, мне придется уехать.

— Что ж, — пожала плечами Елена, — если долг требует, то догуливать отпуск тебе придется зимой.

— Это точно, — сказал я уже после того, как в дверь настойчиво позвонили.

Елена поднялась с табуретки, оставив на столе недопитый стакан.

— Сиди, Леночка, — остановил ее я, — я открою сам. Куда ты положила свой пистолет?

Глаза моей собеседницы округлились за квадратными очками. Она жестом показала на грудь, намекая на микрофон, на что я махнул рукой, и тогда она спросила.

— Зачем?

— На всякий случай.

— Лежит в моей сумке на кресле.

— Заряжен?

— Да.

Стараясь не скрипеть половицами, я сходил в комнату, взял из сумки револьвер и только потом подошел к двери, приложив ухо к замочной скважине. Тишина. Елена наблюдала за моими действиями, выглядывая из-за косяка двери и, судя по взгляду, ничего не понимала.

Я отворил замок и, распластавшись вдоль стены, открыл дверь.

Катерина была одна. В легком пальтишке она зябко поеживалась от порывов ветра, но все-таки вторично не звонила, пока я мешкал и готовился к встрече. Девушка удивленно смотрела на пистолет в моей руке, изредка переводя взгляд на Елену.

— Заходи, — пригласил я.

— Что-нибудь случилось? — осведомилась Катерина.

— С чего ты взяла?

Она глазами указала на оружие. Теперь была ее очередь делаться подозрительной и, не смотря на холодную погоду, Катерина не торопилась переступать порог.

— Зачем это? — спросила она.

— Больно уж быстро вы меня нашли, — ответил я.

— Не поняла, — Катерина выглядела удивленной, — а как ты еще хотел?

— Ты так и будешь стоять в дверях?

— Заходите, — позвала Елена.

Катерина, наконец-то, решилась войти, и я запер за ней дверь. Женщины смотрели друг на друга и взгляды эти были разными.

Глаза Елены выражали холодный интерес, перемеживающийся с лицемерной теплотой вынужденного гостеприимства.

Во взгляде Катерины чувствовалась злобная зависть с одной стороны, и не прикрытая жалость с другой. Она понимала, что Елена и она сама втянуты в опасную игру, и жалела свою соперницу, которая не знала правил.

— А у вас тут не тепло, — сказала Катерина.

— Да, мы только вошли, — ответил я, — зайдешь?

— Надо поговорить.

— Мы можем поговорить и здесь, — сказал я.

— Это конфиденциально.

— Поедем в город? — спросил я.

— Можно поговорить в машине, — предложила Катя, — это недолго, но очень важно. Начальство уполномочило меня ввести тебя в курс дела, как только ты приедешь.

Я надел ботинки, и мы с Катей вышли на улицу. Ее машина стояла за забором на дороге, но так, чтобы по улице все-таки можно было проехать. В салоне было тепло, печка работала во всю, и во всей сбруе, в которой я пытался согреться в Ленином доме, я моментально вспотел.

— Давай, выкладывай свои плохие новости, — сказал я.

— С чего ты взял, что они плохие?

— Новости, которые сообщают в такой спешке, не бывают хорошими, — ответил я.

— Логично, — улыбнулась Катя, — но боюсь, что на этот раз ты ошибся.

— И, слава Богу.

— Ну, так вот, — начала моя напарница, — во-первых, тебя повысили в звании.

— Замечательно!

— Прими мои поздравления.

— Спасибо.

— Во-вторых, — продолжала Катя, — Кеша тебе больше не помешает.

— Вы его кончили?

— Почти.

— Что значит почти? — удивился я. — Нельзя быть немного мертвым...

— Он жив, но он тебе больше не помешает.

— Интересно, что же Штерн изобразил на этот раз?

— Подожди, я все расскажу по порядку. В общем, наш общий друг загремел в тюрьму на ближайшие пять-семь лет.

— Серьезно? — я был поражен. — В этой аварии нашлись улики более серьезные, чем просто злоупотребленье?

— Да нет, — отмахнулась Катя, — авария — это одно, а он попал за другое. Короче, мы его подставили.

Он сядет за изнасилование.

— И кого же он изнасиловал? — спросил я.

— А как ты думаешь?..

Мне стало тошно. Конечно, последний вопрос можно было и не задавать. Сколько же процентов человеческой души можно купить за деньги? Где тот предел унижения, после которого можно сказать: "все, с меня хватит, ни за что!..", или что-нибудь в этом роде? И какими посулами или запугиваниями можно заставить человека перейти подобный барьер?

Мне стало жалко Катю. Кем бы она ни была вообще, и кем бы она ни была для меня лично, я запросто соглашался делить ее с любыми персонажами моих фантастических прихотей, с кем угодно, только вот образ злополучного мента с ними никак не вязался. Девочки, девушки и женщины, связанные со мной на протяжении жизни родством, дружбой или любовью, взрослели, уходили, менялись местами, и каждая забирала с собой такую частичку души, пропорционально которой и складывались наши отношения. Они терялись сзади, уходили вперед, выходили замуж, и от любых неблагоприятных перемен в наших связях мне было нехорошо. Слишком уж развито у человека чувство собственности, особенно к тому, что ему вдруг переставало принадлежать. Хотя бывшие подруги и не ввергали меня в депрессию своими замужествами, но в сердце покалывала ностальгическая грусть и обида, и стоило утешаться лишь тем, что подобные факты не выходят за рамки нормальной жизни.