«Я». 28

Аккуратно, стараясь не сдуть порывом дыхания с лица это милое выражение любопытства, я подошел к Свете вплотную и обнял за талию. Теперь она смотрела на меня снизу вверх, и чему-то улыбалась. Так мы постояли несколько секунд, подробно изучая друг друга. Ее грудь упруго и осторожно вздымалась, а руки мои безнадежно прилипли к халату, и я не мог понять, мои ли это ладони вспотели от нервной перегрузки, или бросило в жар девушку, готовую подчиниться моей воле.

Она приоткрыла губы, как будто что-то хотела сказать. А мне вдруг очень не захотелось ее слушать, чтобы образ, оживший в моих объятиях и воображении, не улетучился благодаря какой-нибудь плоской фразе, готовой сорваться с ее миниатюрных губ. Желая предотвратить это, я прильнул к ним, перерывая не начавшийся еще диалог настойчивым поцелуем.

Мои руки блуждали по ее телу во всех направлениях, то вклиниваясь в густые путаные прерии ее волос, то приподнимая до неприличной высоты полы халата на ее загорелых бедрах.

Внезапно за моей спиной раздался звук. Сухой, до боли знакомый и не предвещающий ничего доброго, звук взводимого курка на автоматическом пистолете. Я замер, все еще прижимая девушку к себе неразрывными тисками страсти.

— Что это? — панически визгливо спросила Света, и когда до нее дошло, что нам помешали, плечи ее опустились, и пылающий взгляд потух до серого пепла страха.

Я выпустил Светлану из своих объятий, и она, попятившись, бессильно села на кровать и закрыла лицо трясущимися руками.

— Значит так, да? — услышал я голос Сергея, и не спеша повернулся лицом к своему противнику, спокойно, но тяжело на него посмотрев.

Рубашка моя липла к телу от только что пережитого томления, а взгляд потерялся в глубине черной пещерки 38-го калибра, которая тупо смотрела мне в переносицу. Я уже сбился со счету, сколько раз орудия убийства так же уверенно целились в меня, и сколько раз это ничем добрым для них не кончалось. В силу своего неведения, люди не могли понять, что их мощные пушки и грозные рожи трогают меня не больше, чем детские игры в войнушку, и это порой смешило, а порой напол-няло мою душу безотчётной злостью на их идиотское упорство.

Переведя взгляд с пистолета на лицо его владельца, я презрительно усмехнулся.

— Ты чего, Сереженька, стерег что ли?

— Заткнись, — прошипел он, перехватив поудобнее рукоятку во взмокшей ладони.

— Я так и знала, — взвыла Света и разразилась рыданиями.

— И ты заткнись, — взревел на нее Сергей.

— Ну и что ты хочешь? — спокойно спросил я.

— Кто ты такой?

— Я? Человек, — мне пришлось пожать плечами, сделав вид, что не понял вопроса.

— Она действительно моя жена, — сказал молодой человек.

— Я в этом не сомневаюсь, — заверил его я.

— И в чем же дело, я тебя спрашиваю?

Мне вдруг резко все надоело. В крови начала закипать холодная ярость. Я сжал кулаки и двинулся на своего охранника. Сергей заметно сдрейфил, и пистолет задрожал в его руке. Я видел, что оружие снято с предохранителя, и что скользкий указательный палец нервно поглаживает спусковой крючок, но мне было все равно, и моего противника это пугало.

— Ты чего, сосунок? — как можно спокойнее произнес я, — на кого ты руку поднял? Жить надоело, да?

Ты хочешь, чтобы твоим трупом полакомились акулы? Или ты не знаешь, за что тебе платят деньги?

— Я убью тебя, — завизжал молодой человек.

— Не убедительно, — я снисходительно покачал головой, — ты наложишь в штаны, придурок. Чтобы иметь женой такую бабу, нужно быть мужиком, а ты слизняк, хоть и до безобразия раскаченный. Самый обычный червь, и если ты не уползешь с дороги, я тебя раздавлю, ты понял?

— Положи оружие!

Елена стояла в дверях, сжимая хрупкой рукой свой небольшой тупорылый револьверчик.

— Сережа, — сказала она даже немного ласково, — не заставляй меня повторять дважды.

— Елена, — как-то сжавшись взмолился Сергей, — мы должны быть на одной стороне. Этот... Этот... Он хотел...

— Положи пистолет, — в голосе девушки зазвучали металлические нотки.

Сергей сгорбившись опустил руки и выронил оружие, которое снятое с предохранителя чудом не выстрелило, ударившись об пол.

Мы вернулись в свой домик. Не знаю, как Елена, но я находился в прескверном расположении духа.

— Ты чудовище, — сказала Елена, когда мы немного успокоились.

Я сидел за обеденным столом, массируя затвердевшие виски, а она нервно перебирала в руках посудомоечную тряпку.

— Я знаю…

— Ты даешь себе отчет в своих поступках?

— Только не надо читать мне мораль.

— Кто дает тебе право так унижать людей? — Елена, казалось, не слышала меня, — или ты привык давить их, втаптывать в грязь их чувства?

— Так ему и надо, — угрюмо ответил я.

— А мне? — Елена повысила голос, — а про меня ты забыл? Я тоже человек, и ты прекрасно знаешь, как я к тебе отношусь. Или ты привык, чтобы все в этом мире делалось для тебя, а?

Девушка едва сдерживала рыдания. Она бросила в раковину зловонную тряпку и стала интенсивно вытирать руки вафельным полотенцем.

— Ты чудовище. Ты вообще чего-нибудь боишься?

— Да, и очень многого, — ответил я.

— Интересно, сколько врагов ты себе нажил за всю жизнь? Как можно так унижать человека на глазах его жены? Да кто бы он, черт возьми, ни был. Кто дал тебе на это право? Молчишь? Задумайся над тем, что я уже второй раз спасла тебе жизнь.

— Мне везет, — уныло сказал я, — да он и не стал бы стрелять.

— А вдруг?

— Леночка, милая, — я попытался сделать на своем лице ласковую улыбку, — если я сделал тебе больно, прости. Но за этого говнюка я извиняться не собираюсь. Он получил то, что хотел. Понятно?

— А если он придет ночью и пришьет нас обоих?

— Ты же психолог, Елена. Неужели ты веришь в такую возможность? — спросил я.

— Именно потому, что я психолог — я говорю тебе, что в таком состоянии человек на многое способен.

Он становится страшен, как раненый зверь.

— Что ты предлагаешь? — задал я справедливый вопрос.

— Для начала я предлагаю тебе пересмотреть свое мировоззрение, — ответила девушка, — а уж потом подумать, что как-нибудь попадется на твоем пути тот, кто не станет ныть, а запустит пулю в твою надменную физиономию.

— Ну, спасибо, — иронически заметил я.

— Ты... Ты сволочь. Я не могу больше с тобой разговаривать.

Елена убежала в комнату, и оттуда послышались ее рыдания немного приглушенные подушкой. Мне вдруг стало невообразимо жалко ее и весь мир. Тот, в котором люди сильные всегда уничтожают людей слабых, и от этого и тем и другим приходится не сладко. Животный страх заставляет их жить и подчиняться его законам. Страх не дает им индивидуальности и самовыражения, они скованы им, и прикованы друг к другу, как несмышленые дети, заблудившиеся в темном лесу.

Мы уехали с раздвоенного мыса ранним утром следующего дня. Мы возвращались в город гораздо раньше, нежели планировали, и всю дорогу не обменялись ни единым словом.

Во всем мире людей я видел только одного человека способного мне противостоять. И этот человек был не кто иной, как мой босс — профессор Штерн. Он добился своего, он посеял семена раздора в нашу, поначалу счастливую, любовную идиллию. Он хотел мне блага и не мог допустить, чтобы я полностью отдался своим чувствам и забыл о долге, который мне был предписан. Я понемногу перестал воспринимать Штерна как некого доброго дядюшку, заботящегося и оберегающего от всяких невзгод. Будучи для него скорее драгоценной вещью, рожденной его талантом и хваткой я становился для него средством зарабатывания денег в случае удачи опытов. За всем этим босс вряд ли видел во мне живого человека с моими, одному мне присущими, капризами и слабостями, которые он незамедлительно порицал.

Я уже начал воспринимать профессора как своего противника, которого ни в коем случае нельзя было недооценивать, поэтому, глядя на мокрую от дождя дорогу, принял решение впредь держать ухо востро, и никогда больше не делать легкомысленных промахов.

Я знал, что подвел под монастырь Сергея с его очаровательной женой, но так же и понимал, что Штерн это рассчитал заранее, и едва ли уж очень сильно накажет моих недотеп — охранников. Этими мыслями я и успокаивал свою совесть.

Чем севернее мы поднимались в своем обратном пути, тем холоднее становилось за бортом, и тем ценнее казалось тепло без перебоев работающей печки, хотя оно и не создавало уже того уюта, какой присутствовал всего лишь какой-то месяц назад.

Все дело было в нас.

Елена постоянно молчала, и я ни чем не нарушал холодности наших отношений. Мне казалось, что девушка в корне пересматривает свой взгляд на меня, и чем глубже происходит такая переоценка, тем все ужаснее и эгоистичнее я ей кажусь.

Мечты о чем-то добром разбились благодаря мне о массивный айсберг Штерновской воли, и я все больше корил себя за то, что дал повод своей минутной похоти завладеть моими чувствами и повлечь нехорошие последствия.

Несмотря на то, что чувство вины овладело мной всецело, с каждым километром это ощущение заметно притуплялось, как будто приближение дома положительно влияло на засыпающую совесть.

Глава 10

Разговор с напарником.

Мы въехали в город во второй половине дня.

Темнеть начинало заметно раньше. В городе загодя включали освещение и поздно выключали его по утрам. Снег сыпался почти непрерывно, то легкими полукаплями, то большими тяжелыми хлопьями с порами, насыщенными не замерзшей еще водой, и мгновенно таял. Трудно было определить — был этот снег первым, вторым или уже совершал свою десятую попытку выпадения.

На проезжих частях и тротуарах он превращался в грязное месиво и, перемешиваясь с потоками воды, доставлял массу неприятностей водителям и пешеходам.

Люди уже давно были переодеты в осеннюю прорезиненную обувь, но, даже не смотря на это, старались обходить талые лужи и отскакивать от края тротуара, когда проезжающие мимо машины или подъезжающие к остановкам автобусы старались окатить их потоками грязи.

"Дворники" работали во всю, все окна были закрыты, но, несмотря ни на что, я будто бы на своей шкуре ощущал касание холодной воды, когда очередной поток обрушивался на лобовое стекло.