«Я». 25

Поясная сумка, набитая камнями, мешала спокойной ходьбе, и я без зазрения совести опустошил ее, вытряхнув оттуда собранные на берегу минералы. Они нужны были хоть для какого-то времяпрепровождения, чтоб наше присутствие здесь хоть немного обусловить хоть каким-нибудь смыслом.

Я долго шел, пока светило, окрашивая мне спину, медленно уползало за горизонт и не заметил, что камни под ногами сменились высокой травой степи, а та, в свою очередь, поменялась сферой влияния с небольшими кривостволными деревцами, в которых я с удивлением узнал яблони.

Между деревьями плавно вилась утоптанная тропинка, и мне ничего не оставалось делать, как молча следовать ее направлению, не изыскивая других путей.

Через какое-то время тропа вывела к дому, небольшому деревянному строению бабушкиной дачи, и я с удовольствием отметил целеустремленность всех стариков, которым если дать волю, то они и на Марсе разобьют яблоневый сад. Я усмехнулся своим мыслям и, всмотревшись пристальнее, увидел в окне слабое мерцание, которое мог производить только черно-белый экран дедушкиного телевизора. Вот и знакомая комната и странная тишина за дверью.

Лестница на чердак была пустой, и кровать под ней была аккуратно заправлена, ну хоть за это спасибо, спать лучше всего на чердаке.

Что-то привлекло внимание за дверью в большой комнате, и я замер, прислушиваясь к звукам за ней. Показалось, что некий образ шепота и стона прорывается сквозь двойной оргалит, и предпосыл-кой ему может служить неприличная возня двух людей, которая распознавалась среди прочего шума.

Я немного приоткрыл дверь, и через полученную щель на меня обрушился яркий свет и нестерпимый жар. В комнате бушевал огонь, и пришла запоздалая мысль, что следы, которые были на тропинке, но терялись среди других подробностей, принадлежат пластиковым ботинкам Лениного скафандра. Конечно я, как и все, желали смерти друг другу, но не такой страшной.

Вдруг я почувствовал, что с той стороны, из самого очага пожара, к двери кто-то или что-то приближается, и недобрая цель этого "что-то" захлестнула ужасом уже заинтригованную интуицию. Конечно, это было ЛИЦО. Те самые белые правильные черты, от которых я прятался в детстве под тяжелым одеялом, те самые, неизвестно мужские или женские, глаза, нос и губы, наполненные равнодушной злостью.

Одним лишь страхом захлопнулась дверь, и ноги понесли, как пара взбесившихся коней. Дух вон, «астрал» туда же следом. Я летел прочь, и скорость моя нарастала…

Когда же наконец пришло запоздалое прозрение о происшедшем всю страшную эйфорию недавнего сна сняло как рукой.

Комната, где я оказался, уже не была той привычной лабораторией, в которую «астрал» «привык» возвращаться. Это было незнакомое помещение, наверное, спрятанное от постороннего любопытства где-нибудь в дальнем подвале.

Я голый лежал на кушетке и думал о том, как же мне быть дальше. Палата хоть и была короче и ниже, что и понятно, однако, приборы здесь, пусть в тесноте, были теми же самыми, и они обязательно поведают Бялкину о моем пришествии. Как бы быстро «астрал» не сбежал обратно, Штерн все равно узнает об оплошности своего подопытного, поэтому я решил не торопиться. Опасаться стоило лишь того, что Елене вдруг может захотеться повторить вечернее упражнение, и тогда придется долго объяснять ей, а может и откачивать от обморока.

Тело пробил озноб от того, что здесь было достаточно прохладно. Я сел, согнув ноги и, обхватив руками колени, задумался.

Выходит, что моя энергетическая сущность сначала бороздила просторы далекого космоса, во всем потакая воображению, затем перенеслась в полузабытые детские воспоминания, что и привело к нежелательной работе мантры, ловко впихнутой когда-то Артуром в мои многострадальные мозги. Что же мне теперь, вообще не спать?

Конечно, нет ничего страшного в непроизвольной переброске, по крайней мере, сейчас, но может же возникнуть такая ситуация, что подобное явление может привести к плачевным последствиям. Хотя я еще не представлял себе четко тех неблагоприятных условий, но понимал, что они запросто могут иметь место.

Я встал с кушетки, и осторожно переступая через провода, которые из-за тесноты помещения были сплетены еще гуще, пошел в дальний от меня угол. Комната освещалась только маленькими зелеными экранами приборов, и в этом голографическом мраке угадывались очертания письменного стола как раз в самом тёмном конце палаты.

Настольная лампа вспыхнула, едва нащупался выключатель, и наполнила безоконную каморку неравномерным светом. На столе лежала раскрытая тетрадь, в которой я узнал почерк своего доктора. Здесь был подробный отчет о состоянии тела. Температура, частота пульса, анализ крови, мочи, кала, желудочного сока, учет полученной пищи, продолжительность электромассажа мышц, и еще много всякой всячины, которой оно было характерно.

Напротив каждой записи стояло время, в которое та или иная процедура была совершена, и последняя запись датировалась двумя часами ночи. Я поискал взглядом часы, но ничего подобного не обнаружил, и одна смутная догадка заставила меня похолодеть.

Я утратил чувство времени, не помнил, когда уснул, и сколько времени спал, стало быть сейчас могло быть либо рано, либо поздно, но ни в коем случае не так, как хотелось бы, ибо один из законов подлости действует во всех временах и измерениях.

Но уходить просто так было глупо, и, взявшись за ручку, которая лежала на перегибе страниц, я коряво (руки практически не слушались) записал: "Прошу прощения за непроизвольную переброску. Спешу возвратиться, чтобы последствия не привели к чему-нибудь нежелательному. Завтра позвоню. Александр".

Положив авторучку на прежнее место и выключив лампу, я улегся на кушетку и попытался сосредоточиться. Сначала это удавалось с трудом, но обстоятельства, наконец, заставили силу воли принять надлежащие меры, и уютный домик на скалистом берегу распахнул передо мной свои виртуральные двери.

Было раннее солнечное утро. Елена все так же нежилась в моих объятиях, и, по всей видимости, просыпаться не собиралась, за что я мысленно возблагодарил судьбу, и все мрачные тревоги о моем отсутствии растаяли сами собой в ленной неге под одеяльного уюта.

Сказав своей подруге, что мне нужно позвонить, я выбрался из постели и начал собираться. Часы показывали пятнадцать минут седьмого, а для Елены очевидно понятия отпуска и раннего подъема были несовместимы.

Она недовольно выпустила меня за пределы своего телесного контакта, ненадолго разомкнув объятия, а затем снова свернулась калачиком и забыла о моем присутствии.

— Может продуктов купить? — спросил я.

— Угу, — ответила она с такой интонацией, что трудно было понять отрицательным был ответ или положительным.

Я осторожно вытащил из-под подушки свой амулет и, обреченно посмотрев на него, нацепил себе на

шею, как ярмо подчиненности и дисциплины. Затем оделся в спортивный костюм и выскочил на улицу.

В лицо пахнуло холодным мерзким запахом моря, точнее протухающих йодистых водорослей, которые за ночь пучина выбросила на камни приливной волной. Запах мешал мне вдохнуть полной грудью, и чтобы вздохнуть пришлось закурить на голодный желудок, который сердито заурчал после первой же затяжки.

Двигатель запустился недовольно и металлически затрещал, будоража утренний покой, пере-бивая шум волн и редкие вопли охотившихся чаек.

Дорога в город была пустынна, и уже через пять с небольшим минут я колесил по его не проснувшимся улочкам в поисках телефона-автомата.

Штерн может и не ждал услышать меня в такую рань, но мне хотелось продемонстрировать свою обеспокоенность ночным посещением, и еще раз принести свои извинения. Мне почему-то показалось, что профессор начал утрачивать доверие ко мне, и мог воспринять мое внезапное вторжение, как запланированную акцию с целью добычи информации. Ему тяжело было бы объяснить, что аппелируя теми силами и вещами, которые нам не подвластны, но которыми научились пользоваться, мы можем быть наказаны какими-нибудь факторами, ранее нами упущенными и неучтенными.

Конечно, недоверие со стороны шефа было надуманным, но как это всегда бывает, когда начинаешь что-то скрывать и недоговаривать, то соответственно ждешь реакции разоблачения, и наличие лишнего волнения выдает тебя с головой. Я постарался не думать об этом. Никогда я еще не слышал нареканий по адресу своей честности, так как не только не давал повода, но и был на самом деле прямым и открытым. Рассказав Елене про микрофон, и скрыв это, я не допустил серьезной оплошности, поэтому я успокоил свою совесть и набрал по межгороду номер рабочего кабинета своего шефа. Абонент не отвечал.

По всем внешним признакам, я явно погорячился, выбрав такое время для деловых бесед, и, нелестно выразившись по поводу своей глупости, убрался из города обратно на берег, и сварил себе кофе.

Стараясь не шуметь, я все равно позвякивал посудой, шуршал зубной щеткой и громыхал потоками воды о жестяную раковину рукомойника, что незамедлительно сказалось на Ленином покое.

— Ты куда-то ездил? — спросила она из комнаты.

— Да, просто прокатился с ветерком.

— Не спиться?

— Точно.

— А сколько времени?

— Восьмой час, — ответил я, глянув на часы, которые снял с руки перед умыванием.

— Рано еще. Ты еще поедешь? — спросила Елена.

— Да. Надо на работу позвонить.

— Зачем?

— Я просто вспомнил, что не отдал шефу отчет за последнюю неделю, а он лежит у меня в столе. Хочу сказать, чтобы он забрал его сам.

— Мне поехать с тобой? — спросила Елена.

— Как хочешь, — ответил я, закрывая кран.

— Честно говоря, лень, — девушка зевнула и потянулась, о чем сказала мне заскрипевшая постель.

— А чего тогда спрашиваешь?

— Ты кофе варишь?

— Да, тебе сделать?

— Если можно.

— А почему нельзя? Тебе с сахаром?

Получив утвердительный ответ, я размешал по две ложки и отнес чашки в комнату. Напиток был обжигающим, и пить его приходилось с громким фырканьем мелкими глотками.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил я.

— Изумительно, — Елена поставила чашку на журнальный столик и томно обняла меня за шею. -