«Я». 24

Я — это тоже точка, и мое второе "я" — это точка другая. Но я же не вижу дальше, чем могу, и я не могу знать, что некий "астрал" может согнуть наш бренный мир в такой бараний рог, который наиболее бы удовлетворял его для скорейшей переброски, и это при всем при том, что мы ничего не почувствуем, так как вектора нашей системы всегда для нас будут прямыми, как стрелы, и всегда взаимоперпендикулярны.

Я немного приостановил бурный полет своей фантазии и посмотрел на Елену. Затрудняюсь сказать, о чем думала в тот момент она, но казалось, что мысли ее улетели также далеко, как и мои и тоже, наверно, подошли к какому-то выводу более или менее окончательному, так как на предложение пойти домой она отреагировала положительно.

Не торопливо собравшись, мы так же не спеша начали преодолевать каменистый подъем, и небо равнодушно смотрело на нас сверху миллиардами своих разноярких глаз, а море шепеляво посмеивалось нам в спину переливом набегающих волн.

Очень не хотелось смотреть на часы, так как, по всей видимости, пора было укладываться спать, и вопрос о совместности этого предприятия пока висел в воздухе. Последнее время мне удавалось избегать этой щекотливой темы, но именно сейчас решение проблемы отношений было необходимым, а я, к великому своему стыду, не знал, да и не хотел знать, как вести себя, и не хотел брать на себя ведущую роль.

Так вот сидел на своей кровати и ждал, когда Елена за ширмой переоденет купальник.

— Может быть тебе помочь? — с иронией предложил я.

— А ты не мог предложить мне этого раньше? — смеясь ответила девушка и вышла из-за своего убежища в толстом махровом халате, в котором я видел ее еще тогда, когда впервые очутился у нее дома.

— Ну, где ты был раньше? — переспросила Елена и уселась рядом со мной на кровать, — может быть, мне и потребовалась бы твоя помощь.

— У нас есть что-нибудь выпить? — спросил я.

— Ты опять за свое? — нахмурилась Елена, — ну неужели нельзя хоть один вечер провести без водки? Неужели для веселья и хорошего настроения нам не хватает того, что мы отдыхаем вдали от всех, что мы прекрасно провели день, что мы вместе в конце концов, а? Не хватает?

Девушка пристально смотрела на меня сквозь свои маленькие очки с прямоугольными стеклами:

— Ты уже не можешь без этого?

— Могу, но мне хочется выпить, — сказал я.

— Может хочешь есть?

— Не откажусь.

— Но для улучшения пищеварения опять потребуешь у меня спиртного? — спросила Елена.

— Может быть, — уклончиво ответил я.

— Ты знаешь сколько в стране алкоголиков?

— Сколько?

— Почти половина всего мужского населения.

— И что? — пожал плечами я.

— Да так, ничего, — Елена махнула рукой и пошла на кухню.

— Подожди! — остановил я ее, когда она уже была готова выйти в дверь.

— Да.

— Поди сюда.

Елена непонимающе подошла к кровати и посмотрела на меня сверху вниз.

— Ну, что?

— Ты обиделась? — спросил я.

— Ах, это? — девушка сделала отвлеченный жест и опять собралась уходить.

Я не дал ей уйти, обхватив руками за бедра, и в тот момент уже понял, что не скоро отпущу ее. Мое лицо устремилось к ее животу. Елена сначала отпрянула, но мои руки крепко держали ее. Я ухватился зубами за длиннющий конец узла халатного пояса и резко рванул на себя. Халат рассыпался на множество тяжелых складок и я немного опешил от того, что под ним на девушке ничего не было.

Как будто смущаясь, Елена опустила голову, и маленькие очки ее мягко упали на упругую джинсовую ткань моих колен. Чтобы переложить их на журнальный столик, мне пришлось расцепить руки, но девушка не воспользовалась таким освобождением. Опершись о мои плечи, она плавно забралась на кровать, и устроилась верхом на моих бедрах.

Я целовал ей лицо, уши и волосы, шею, плечи и грудь, и она извивалась в плену захвата, то ли уворачиваясь, то ли наоборот — подставляясь. Одним рывком я освободил ее от халата совсем, и в ответ на это она взялась за ремень моих штанов, которые почему-то резко стали малы.

Я не мог подмять ее под себя и сжать до суставного хруста потому, что боялся повредить ей ребра, хотя, надо признаться, мне этого очень хотелось.

Ее тонкие и длинные прямые ноги были сложены пополам вдоль моих боков, как лебединые крылья, и я чувствовал, как пульсируют страстным огнем их тугие мышцы под легким натиском моих ладоней.

Елена то падала грудью на мой торс, сыпя поцелуями куда попало, то, вырвавшись из моих рук, выгибалась назад, и тогда плоть и сухожилия ее бедер и пресса становились каменными, и мне внутри ее становилось тесно и жестко, но убей меня Бог, если мне это не нравилось.

Иногда волновым движением тазобедренных спазм, я подбрасывал её вверх, и она казалась мне тогда немыслимо легкой, но когда тело ее опускалось обратно, то я ощущал резкий тепловой удар по самым глубоким корням своей чувственности.

Сильнее, резче, чаще. Мир завертелся вокруг точки пересечения векторов вестибулярного аппарата. Я услышал крик и жутко теплое, влажное, расслабленное, и от этого тяжелое, тело Елены плавно и медленно покрыло меня с головы до ног, как огромное ватное одеяло.

Прошло наверное не меньше века, прежде чем то, что закрывало меня собой от всего мира, лениво зашевелилось на мне, заставляя одну за другой части тела, двигаясь, выполнять свои функции. Мы отлипали друг от друга с неприличными чвакающими звуками, и я подумал, что заподозрит Штерн или кто-то еще о природе их возникновения, услышав через микрофон, который все еще покоился под моей подушкой?

Я вслух улыбнулся своим мыслям, и Елена это заметила.

— Смеешься? — спросила она.

— А что, есть повод к печали?

— Есть, — девушка кивнула головой.

— И какой же? — спросил я.

— Я люблю тебя.

— Я это заметил.

— И это все, что ты хочешь мне сказать?

— Пока — да. — Я довольно улыбнулся.

— Ну и засранец же ты, — засмеялась Елена.

— И еще какой, — подтвердил я.

Девушка облачилась в свой глобальный халат и отправилась на кухню, но теперь уже у меня не было причин останавливать ее на полдороги.

Это случилось. Это произошло так же просто, как возникла и продолжалась вся история наших отношений, и, перебирая на память старые умственные фотографии различных ситуаций, я не припоминал момента, где мы взаимно усложнили бы хоть какой-то их фрагмент. С ней было все легко и ясно, и я ее любил уже давно, но поклялся себе, что никогда не скажу об этом ни ей, ни кому бы то ни было.

Я вышел на кухню и закурил, молча наблюдая, как не гнущимися от истомы руками, Елена пытается приготовить кофе.

— Ты что куришь? — спросила она не оборачиваясь.

"Лайки страйк" — ответил я.

— Дай мне тоже.

— Разве ты куришь? — удивился я.

— Иногда

Я дал ей сигарету, и мы устроились друг напротив друга за обеденным столом, с чашками дымящегося кофе.

— Кровати сдвинем? — спросила девушка после второй затяжки.

— Может лучше утром?

— А на одной уместимся? — засомневалась она.

— А зачем на одной?

— Нет уж, теперь я тебя не отпущу, — уверенно заявила Елена.

— А я и не собираюсь убегать.

— Все равно...

— Я громко храплю, — пытался отговориться я.

— Плевать.

— Я ворочаюсь во сне...

— Плевать.

— Я доломаю тебе ребра.

— У тебя нет выбора, Саша.

— А чего же ты сразу об этом не сказала? — я сделал удивленное лицо, и мы от души рассмеялись.

Мы лежали на той кровати, которую занял я, обнявшись под тонкой простыней. Елена уже спала, так как день у нее сегодня выдался более утомительным, чем мой.

Я старался не шевелиться и молча смотрел на потолок, и как любой нормальный человек утратил ту грань, после которой сон все-таки одолел меня.

Мне снился мир чужой и далекий. Он был очень похож на наш, но разница была только в знании того, что этот мир просто чужой. Мы с Еленой прогуливались по пустынному берегу зеленого океана и собирали минералы в маленькие поясные сумки.

Оригиналы наших тел находились далеко — за много много парсеков, еще больше световых лет, тем паче — астрономический единиц, и уж совсем бесконечное число километров. Ровно на таком расстоянии, на которое была удалена от нас наша родная планета. Где-то позади, или точнее наверху в небе, где затерялся в пространстве сгусток плазмы обозванный Солнцем, мы лежали в беспамятстве на соседних кушетках, а наши души в телах-дубликатах обследовали чужую планету.

Мне снился доктор Бялкин, призванный следить за покинутой оболочкой, который уже много лет ждет смерти какого-нибудь из астронавтов, чтобы переброской в лабораторию тот хоть как-то развеял его рутинную скуку.

А мы не подозревали о его проблемах и не торопились умирать, тем более, что в чужом мире никто не пытался напасть на нас, отнять жизнь или что-то такое в этом роде. Это был не наш мир, и он не таил злобы на пришельцев, которые не проявляли никакой внешней агрессии.

Мы долго блуждали, любуясь ровной линией горизонта, которая была немного дальше и положе, чем на земле в силу огромных размеров планеты, но эта огромность, против законов физики, не утруждала нас большим притяжением, и мы воспринимали как должное ту легкость, с которой перескакивали с камня на камень.

Я так сильно увлекся созерцанием, что не заметил, когда остался в одиночестве. Елена куда-то пропала, но это ничуть не беспокоило меня. Чем раньше она умрет, тем быстрее окажется дома, и ей можно будет только позавидовать. Члены экспедиции не оплакивали уже смерть своих сорбратьев, а устраивали настоящий праздник по случаю отлета души в свой родной мир.

Случалось такое, что я искренне желал смерти своей подруге, особенно тогда, когда на нее нападали приступы ностальгической депрессии, и она так же искренне мне желала того же. В итоге наилучшие пожелания сводились к принципу: "чтоб ты издох"; а проклятия — "долгих лет тебе жизни здесь".

Я поднялся на крутой каменный склон и уже с его высоты посмотрел на море. Линия горизонта отодвинулась еще дальше. Я пошел прочь от берега, не особо торопясь, так как торопиться было некуда. Елены нигде не было, ну да и Бог с ней, значит придется продолжить свой путь в одиночестве. Светило — далекий красный гигант — прятался за море, возвещая начало длинной ночи, но радовало то, что наконец-то будет немного прохладнее.