«Я». 23

— Я работаю в военном институте, — начал я, — даже не работаю, а служу в лейтенантском звании на должности научного сотрудника. Нет смысла говорить, что организация наша секретна до самых корней, и за этой секретностью стоят интересы государства. Наше научное объединение было создано для успешной борьбы в звездных войнах, которые не так давно планировались всеми государствами планеты, а теперь призвано быть использовано в целях мирного развития науки.

Наш институт имел изначальную задачу слежения, то есть мы ничего не должны были уничтожать, а только вести наблюдение при помощи околоземных спутников, и астрономических засечек с Земли. У нас на данный момент имеется мощная аппаратура слежения, смонтированная по последнему слову науки и техники, и принадлежим мы все отделу ПКО — противокосмической обороны.

Было время, когда все готовились к войне, все без исключения, хотя и знали, что если будет война, то она будет последней, но факт остается фактом. В благоприятном климате гонки вооружений и родилась наблюдательная база.

Однако, как известно, наступил момент, когда люди испугались самих себя и своих возможностей, испугались, что в последней битве победителей не будет, и, наконец-то, образумились. Оружия не стало меньше, но правительства подписали всемирный договор. Это известные факты истории, и кому, как ни тебе, разбираться в политике, поэтому я не буду распространяться на этот счет.

Иначе говоря, весь космический военный потенциал пришлось развернуть в научную сторону. Это было не так-то просто, но ради экономии денег, люди добились многого. Ядерные боеголовки ракет заменили на зонды, и разослали их по Солнечной системе. Я, естественно, утрирую только для того, чтобы было понятнее. Околоземные спутники продали прессе, телевидению и телекоммуникационным компаниям. Телескопы и радары развернули к звездам.

Мы и оказались, кстати, теми самыми телескопами и радарами, которым не нашлось коммерческого применения, и наш институт был на грани расформирования. Материальной пользы государству принести мы не могли, и нас одно время хотели разогнать. В общем, распродать аппаратуру, локаторы и телескопы демонтировать, а личный состав уволить. Но случилось очень важное...

Я многозначительно замолчал и с удовольствием отметил, что Елена внимательно слушает меня

— Так вот, — продолжал я, — это случилось два года назад. Наш компьютер, подключенный к телескопу, включил сигнал боевой тревоги и определил координаты цели. Они были примерно такими: масса — не идентифицирована, размеры — не идентифицированы, скорость — около пятисот километров в секунду, уравнение движения — плоскостная спираль вокруг мнимого центра галактики. В принципе ничего особенного, все тела во Вселенной двигаются примерно так же. Но самым поразительным было расстояние. Оно составило примерно четыреста парсек.

— Четыреста чего?

— Парсек.

— А что это такое?

— Ты никогда не читало фантастики?

— Читала, но там аппелируют этими парсеками, как километрами, и я не представляю, что это за величины.

— Даже если я тебе объясню, то ты все равно вряд ли сможешь себе их представить, — покачал головой я.

— Это так много? — спросила Елена.

— Чудовищно много.

— Сколько?

— В общем, один парсек это примерно три с половиной световых года, короче говоря, это такое расстояние, с которого кольцо земной орбиты вокруг Солнца, видится под углом в одну угловую минуту.

— Ну-ка ну-ка, погоди, — Елена зажмурилась, — кружок такой маленький? Под одну минуту?

— Да.

— Ух, ты! Это парсек?

— Да.

— И таких четыреста?

— Примерно.

— Здорово, и что дальше.

— А то, что на таком расстоянии от "дома" ни одна еще молекула с Земли не побывала. Это был не наш объект, Лена, и мы его засекли.

Я понимаю, что это кажется сказкой, но так оно и было. Мы потом сто раз перепроверили наблюдения. Но самое фантастическое то, что, во-первых — идет упорядоченный сигнал, и во-вторых — он идет в реальном времени.

— То есть? — не поняла Елена.

— Когда мы смотрим на звезды, мы видим их такими, какими они были много лет назад.

— А-а, — сообразила журналистка, — скорость света?

— Точно. Скорость света велика, но она есть и она конечна. А этот сигнал, хоть и видим в зрительном диапазоне, но волна его мгновенна. Как мы это узнали? Не спрашивай. Это такая тайна, которую не говорят даже мне.

— И еще один аспект. Этот сигнал линеен. То есть ни малейшей тени рассеяния. Он четко направлен на Землю, и нам повезло в том, что именно для нашей обсерватории источник сигнала в момент передачи находился в зените. Может его приняли и другие станции, но все, как и мы, молчат.

Я привстал и посмотрел на море. Мы и не заметили, что на побережье опустилась ночь. Звезды висели крупными гроздьями, высвечивая воду случайными блестками волн и оттеняя глубиной серые силуэты скал.

— Ты не замерзла? — спросил я Елену.

— Нет, но у меня мурашки по коже от таких рассказов.

Я удовлетворенно усмехнулся про себя, и вздохнул свободнее от того, что Елена мне поверила. Она, казалось, была занята пока перевариванием полученной информации, и мне это было на руку, ибо пара конкретных вопросов показала бы мою полную некомпетентность, как астронома.

— Но почему? — вдруг заговорила девушка.

— Что почему? — не понял я.

— Почему ты пьешь? Почему ничего не боишься? И почему за тобой следят?

«Вот, блин, и приехали», — подумалось мне, но нужно было что-то говорить, врать что-либо правдоподобное.

— То, что за мной следят вполне объяснимо. Как ты уже заметила, я много пью, не секрет это и для моего начальника. Он боится, что я начну болтать, но просто избавиться от меня было бы недопустимо, так как уж очень ценным работником для них я являюсь. Всё началось в детстве, когда ко мне в руки попала первая головоломка в журнале «Мурзилка». С тех пор я заболел кроссвордами, шарадами и задачами подобного рода. В военном училище контрразведки на факультете технических средств связи я выучился на радиошифровальщика, хотя уже много лет наоборот занимаюсь дешифровкой. Но даже самые заковыристые шахматные задачи, Лена, ничто, по сравнению с этим долбанным сигналом. У меня в подчинении целый отдел, но за два года мы не продвинулись ни на шаг. А на счёт страха, ты не права. Я боюсь, очень боюсь всего до тех пор, пока трезвый. Алкоголь очень сильно раскрепощает меня и это тоже болезнь, но без неё я сойду с ума. Вот видишь, с кем ты связалась? Я пойму, если ты бросишь меня после этого разговора. Только не делай этог о сразу, а то мои начальники поймут, что информация ушла, а это не безопасно для нас обоих.

— А ваш компьютер? — спросила Елена, — он не может помочь в расшифровке?

— Любой компьютер, Леночка, — сказал я, — всего лишь машина, он не обладает тем, чего у него нет.

Только человек способен делать выводы из ничего. У машины нет ни фантазии, ни воображения. Она может перебрать сто, сто тысяч, сто миллионов вариантов, и все мне их выдаст. Мол, на, выбирай. А я в силу своей лени, не буду этого делать, а лучше чуть-чуть пофантазирую, может чего и придет в голову. Может быть, найду ключ к отгадке, тогда машина сама найдет ответ. Не знаю.

— Ты много работаешь ночами?

— Много, но не всегда.

— Саша.

— А?

— Я хочу, чтобы ты мне кое-что обещал, — произнесла девушка.

— Что?

— Если вдруг все рассекретится, то я хочу знать об этом первой.

— Обещаю

Елена запрокинула голову и посмотрела на звезды. Вдали от земных источников света они каза-лись близкими и огромными.

— Где это? — спросила она.

— Ориентировочно в секторе Лебедя. Денеба.

— Кого?

— Альфа Лебедя, то есть звезда первой величины в созвездии называется Денеб.

— А-а, понятно, — Елена поежилась и завернулась в плед, — а вот эта звезда как называется?

— Не вижу, куда ты показываешь. Но если я правильно понял, то на созвездие Орла, а если речь вести о звезде, то это Арктур.

— А где же Сириус? — спросила девушка.

— В это время года здесь он восходит низко, и мы не увидим его из-за гор.

— Жаль, — сказала Елена.

Мне уже тоже стало немного зябко, но уходить не хотелось. С моря веяло сыростью осени, немного запаздывающей в этой широте, но все равно нашествие ее ощущалось телом, да и вода не была такой уж теплой, как в разгар курортного сезона.

Я улегся поудобнее и заворожено уставился на небо. Каким оно было глубоким и черным. Оно было тем бесконечным вакуумом, который окутывает все, и в этой пустоте иногда встречаются крохотные молекулы разума, такие, как человек. А чем измерить этот вакуум? Какой системой координат? Трехмерной? А почему не три тысячи мерной?

Я представил себе, как могло бы быть полезно наше открытие в космических путешествиях. Освоение неведомых планет таит в себе совершенно непредсказуемые катаклизмы, как пространственные, так и временные. Интересно, а если мое второе тело забросить куда-нибудь парсек на сто, найдет ли его мой "астрал"? Скорее всего для него не существует расстояний в нашем измерении.

Возьмём тетрадный лист и поставим на нем две точки, соединив их после этого прямой. Это плоскость — двумерная обитель. Через две точки всегда можно провести прямую, неважно в каких состояниях они находятся. Я почему-то был уверен в том, что эта аксиома действует во всех мирах. Но теорема доказывает единственность такой прямой... А вдруг в другом измерении таких прямых можно провести больше?

Я мысленно согнул лист в полуцилиндр. Прямая перестала быть прямой с моей точки зрения -точки зрения трехмерного наблюдателя, и плоскость перестала быть плоскостью, однако вряд ли существа этой плоскости об этом догадываются. Наблюдателю видно, что теперь две точки можно соединить другой прямой, лежащей вне листа бумаги, и отрезок между ними будет гораздо короче, чем первоначальный. Так почему нельзя предположить, что повышенный энергетический субъект так же волен вертеть и сгибать нашу трехмерку, как ему заблагорассудится? По идее, я ведь могу так согнуть этот несчастный клетчатый кусок целлюлозы, что две точки просто совпадут. Но они не смогут мыслить дальше своего листа, и кратчайшим для них всегда будет то расстояние, которое я прочертил с самого начала, когда листочек был чистым и гладким. Также мысленно я скомкал его и бросил в мнимый костер.