«Я». 22

Елене подобные звуки не показались помехой для отдыха, а мне, признаться, было все равно.

Вся база состояла из пятнадцати одинаковых домиков, стоящих вдоль дороги, и занято из низ было штук пять. Они представляли собой строения одноэтажные и однотипные, с плоской покатой крышей, небольшой верандой — кухней и столовой одновременно, с двухкомфорочной газовой плитой, холодильником, умывальником и обеденным столом.

В комнате-спальне две полуторные низкие кровати стояли по углам, а между ними были два кресла-шезлонга и изрядно потертый журнальный столик. Плюс ко всему остальному в комнате находился шифоньерчик, вешалка, и высокая ширма для принятия душа на улице, а на кухне висело несколько полочек с посудой.

Кровати были застелены чистыми простынями, и сверху на покрывале лежало по паре полотенец.

Когда я принес из машины все барахло, которое мы привезли с собой, Елена из общей кучи, сваленной мной на полу, выудила свой чемодан, и начала разбираться с ним, выкидывая вещи на кровать, а продукты, закупленные по дороге, на журнальный столик. Я же настолько устал от ночной дороги и юридической волокиты поселения, что не раздеваясь повалился на кровать, и мгновенно уснул.

Елена разбудила меня ближе к обеду. В обеих помещениях дома витал запах кофе, жаренных яиц и сосисок, и я понял, что не только выспался, но и проголодался.

— А ты не спала? — спросил я у Елены.

— Нет.

— И не хочешь?

— Я не устала, Саш, да и что это за привычка спать, когда на дворе такой день?

— Это разве привычка? По-моему — это необходимость, — возразил я.

— В твоем случае, да.

Далее весь завтрак, или он был обед, прошел в молчании. Жуя аппетитную яичницу, я подумал, что совсем недавно сон мне был вообще не нужен. В течение эксперимента нам опытным путем удалось установить, что состояние сна необходимо только телу. Мне и в институте, когда приходилось обитать там по нескольку дней, доводилось иногда нормально спать, то есть без переброски в город, но такие задержки на работе происходили крайне редко, и я почти что полностью отвык от приятной человеческой необходимости.

Кстати, мы даже и не задавались вопросом, где находится "астрал" во время сна, а это было наиболее простым вопросом, через который легче бы было понять главный, за который мы уцепились. Так где же все — таки он обитает?

На каждый пунктик я всегда имел свое мнение, но не всегда его высказывал. Со сном же я просто терялся в нескольких гипотезах. Если, скажем, человек падает от усталости и спит без сновидений, то дух его остается рядом, или внутри там, где находиться всегда. Но как понять, например, сновидения, которые бывают и реалистичными и абсурдными. Получается, что энергетическое тело бродит там, где ему заблагорассудиться. Хочет — остается в этом мире, хочет — улетает в свой, или вообще болтается посередине и смешивает воедино несовместимые образы.

Меня немного угнетал тот факт, что вся работа нашей организации строилась только на догадках и предположениях, для которых просто бессмысленно искать доказательства в реальном каскаде законов. Все на авось. Методом проб и ошибок. Однако все получилось. Вот он я, сидящий за столом с куском недожеванного хлеба во рту, задумался над тарелкой, и где-то там мой летаргический двойник, и мы оба живы, а точнее это все я один, и я существую.

Уже ближе к вечеру, когда первый день приезда отходил в прошлое, мы с Еленой вдруг вспомнили, что приехали на море, а самого моря еще не видели.

Воспользовавшись душевой ширмой, Елена одела купальный костюм, накинула сверху халат, и мы отправились на берег.

Я вспомнил о той уступке, которую мне сделал Штерн, и оставил амулет в доме, запихав его далеко под подушку. Не хотелось, чтобы мои охранники нашли нас слишком уж быстро, и подумал, что подушка немного затруднит пеленг, к тому же я хотел поведать Елене немного больше того, о чем говорил профессору, что при наличии соглядатаев могло привести к неприятным последствиям.

— И ты собралась купаться? — спросил я Елену, когда мы выходили из дома.

— А что? — удивилась она.

— С вывихом и сломанными ребрами?

— Никто не говорил, что я буду плавать. Просто окунусь.

Прихватив с собой шезлонг, надувной матрац и два теплых пледа, мы со всем этим скарбом в раскоряку спускались по крутой тропинке, которая едва угадывалась среди камней. В пять часов еще было светло, и я благодарил всевышнего за то, что нам не пришла в голову мысль о ночном купании, так как в темноте на таком спуске сломать себе ещё что-нибудь было бы элементарно.

Море перебывало в обычной своей стадии. Полуметровые волны плавно набегали на берег и рассыпались на лысых камнях мелкими брызгами. Камни успевали просохнуть от мокрых крапинок до следующего набега, и все повторялось сначала.

Мне пришлось немного потрудиться, чтобы ровно установить шезлонг на разновеликих камнях, а Елена тем временем, скинула халат и вошла по колено в воду.

Пожалуй, я первый раз увидел ее обнаженной до пределов купальника и с удовольствием разглядывал ее тонкую фигуру. Ноги ее были длинными, прямыми, но чересчур тонковатыми для ее роста, но фактора диспропорции существовать не могло, так как и спина и шея соотносились длиной к ширине по точно таким же коэффициентам. Елена не казалась излишне худой или чрезмерно высокой, ибо прошло уже много времени для того, чтобы я относился к своей подруге предвзято, и ее образ запечатлелся у меня именно таким, каким он был на самом деле. Походка девушки была неуверенной, когда она нащупывала ногами под водой неровные камни, и мне вдруг сделалось боязно, что она оступится и упадет, но ничего подобного не произошло.

Побултыхавшись час, мы уставшие вылезли на берег и растянулись на своих лежанках. Солнце уже не было жарким, но нагретые им за день камни излучали достаточно тепла для наших размокших тел, и даже прохладный вечерний морской ветерок не доставлял нам беспокойства.

— Я хочу тебе кое-что сказать, — сказал я, немного отдышавшись.

Девушка ничего не ответила, но поза и едва заметная улыбка говорила за то, что она готова выслушать признание в любви, так как, возможно, опыт подсказывал ей, что мужчины говорят об этом как раз после подобного вступления. Она лежала в шезлонге и не открывала глаз, а на лице ее блуждала легкая, но тщательно скрываемая, улыбка. Мне не хотелось портить ей сладкое ожидание, но делать было нечего, и я невозмутимо продолжал:

— Я не мог говорить тебе многого не от того, что что-то хочу от тебя скрыть, а от того, что все разговоры мои прослушиваются.

Елена резко повернулась и открыла глаза.

— Серьезно?

— Абсолютно.

— Но как?

— Амулет, который я ношу на шее, на самом деле передающий микрофон, и мне запрещено его снимать. Только на отпуск я выбил себе эту уступку ради удовольствия искупаться в море.

— И ты молчал об этом? — Елена немного обиделась.

— А каким образом я мог тебе об этом сказать?

— Действительно, — согласилась девушка после минутного раздумья.

— Так что ради нашей с тобой безопасности больше не задавай мне вопросов о моей работе, иначе твое любопытство сочтут чрезмерным и последствия будут печальными.

— Меня могут убить? — без тени эмоций спросила девушка.

— Да, и меня тоже.

— А тебе не кажется, Саш, что в первую нашу встречу ты и так наговорил мне слишком много.

— И что же я говорил?

— Что с тобой опасно, и что тот, кто интересуется тобой, ходит под топором, и что нужно боятся твоих преследователей.

— И я так говорил?

— А ты не помнишь?

— Нет, — искренне ответил я, и добавил, — ну-ка подожди, дай подумать.

Я сжал голову руками и затих. Елена была тысячу раз права, ее журналистское чутье и дотошность до мелочей преподали хороший урок моей алкоголической невнимательности. Еще тогда я запугал или пытался запугать девушку так, что профессор наверняка воспринял бы это, как лишнюю информацию, и по всем правилам Елена давно должна была лежать в могиле, а не отдыхать здесь рядом со мной. Это было странно. Напрашивалось два вывода. Либо Штерн не был в курсе, либо мне это просто сошло с рук, а если верить его же метафоре, то сошло не с рук, а с языка. Честно говоря, первая версия мне нравилась больше, и я начал с нее.

Если профессор был не осведомлен о нашем разговоре, значит либо в радиусе двух километров тогда не было приемника, либо мой микрофон отсырел, либо вообще не было никакого микрофона в моем амулете.

А если все было в порядке? Тогда почему не было последствий, и даже наоборот — знакомство это только поощрялось со стороны начальства? На данном этапе это было необъяснимо, и я едино-гласно принял первую версию, как наиболее вероятную.

— Возможно, мой микрофон отсырел, когда я валялся в канаве, — сказал я.

— И это спасло меня от смерти?

— Ну не делай ты категоричных выводов. Я говорил об этом только, чтобы тебя запугать. Никто никого убивать не будет, просто мне не хочется терять работу.

— Тогда ты был очень серьезен, когда это говорил, — настаивала Елена.

— Тогда я был пьян.— Парировал я.

— Это отговорка.

— Леночка, послушай. Сейчас нас никто не слушает, и я расскажу тебе о своей работе. Единственное, чего я прошу, поостеречься моего амулета, вот и все.

— Ты сам его боишься?

— Я привык.

— Разве можно к этому привыкнуть?

— Конечно, привыкнуть можно ко всему.

— Быть постоянно скованным в действиях, ни на секунду не расслабляться, не разговаривать во сне, бояться самого себя. Разве можно так жить?

— Запросто.

— Так что же это за тайна?

— Что за тайна, говоришь?

— Да.

— Ты мне должна кое-что обещать, — сказал я.

— Что?

— То, о чем я скажу, не должно фигурировать в твоих статьях.

— Обещаю.

— Ты не будешь больше спрашивать о работе...

— Разумеется.

— Тогда все в порядке.

Пришлось ненадолго задуматься. Мне предстояло соврать свято и убедительно. Конечно, не легко было убедить психолога-журналиста в существовании каких-то инопланетян, но утешало то, что такая версия выглядела куда правдоподобнее, нежели совокупность фактов, реально имеющих место. Я был готов ко лжи, к святой лжи ради жизни, и это придавало сил. Уверенности мне еще придал факт правдивой присказки о микрофоне, который я открыл Елене с самого начала, и который обязательно должен был придать серьезности моим словам. На секунду я подумал, а не рассказать ли ей правду пока еще не поздно что-либо изменить, но подобная блажь отмелась сразу же сама собой отчасти от того, что цена её жизни слишком подорожала для меня, отчасти оттого, что менять-то как раз ничего не хотелось.