«Я». 21

— Да нет, ты не так понял. Мне все равно. Но если ехать в ночь, то нужно уже выезжать. Время-то восьмой час уже.

— Так какие проблемы?

— Поехали?

— Поехали.

И мы рьяно взялись за упаковку оставшихся вещей.

Ночная дорога по большей части своего километража была освещена, особенно вдоль транзитных поселков, которые по мере удаления от города попадались все реже и реже. Их можно было различить не только по освещенности и выскакивающим из темноты в коническом свете фар соответствующим дорожным знакам, но и по характерной аккуратности придорожных посадок, а также по запаху человеческого жилья.

Я строго держал машину на дороге между двумя полосами, центральной — пунктирной, и периферийной — сплошной, и спидометр, фактически, не отклонялся от отметки сто двадцать ни в ту, ни в другую сторону.

Темный салон, с наглухо закупоренными окнами, наполнял сам себя нежным уютом, и даже приборная панель с эллиптической выпуклостью циферблата скорости, светившаяся по всем своим стрелочкам и часикам, не портила общего впечатления.

Елена не спала. Она молча смотрела вперед и слушала приглушенный шелест колесных протекторов по асфальту.

Машины попадались редко, и все они из-за нашей не обгоняемой скорости были встречными. Обозначаясь либо еще издали, или выныривая из-за холмистых неровностей шоссе, водители переключали свет фар с дальнего на ближний, разражаясь невыносимым грохотом на долю секунды при встрече, уносились туда, где мы только что побывали, и терялись вдали тускнеющими красными точками габаритных огней.

— О чем ты думаешь? — спросил я Елену, когда она немного пошевелилась, выйдя из созерцательного оцепенения.

— О море, — ответила она.

— Может расскажешь, о чем ты должна написать статью?

— Боюсь, тебе это будет не интересно.

— А ты не бойся, — улыбнулся я своему отражению в зеркале заднего вида, — и что за привычка решать все за других?

— Не знаю с чего начать, — Елена немного замялась, — в общем, эта статья будет ни чем иным, как обычным статистическим исследованием.

— О чем именно? — спросил я.

— О взаимности любви в существующих и официально зарегестрированых семьях. Разумеется с учетом возраста и длительности семейной жизни.

— Очень интересно, — я был искренен, — но чтобы написать такую статью, нужно же много опрашивать, и чтобы люди, с которых ты берешь информацию, говорили правду.

— Совсем не обязательно, — заметила Елена.

— Почему? — удивился я.

— Эркюль Пуаро, бессмертный герой Агаты Кристи говорил, что нет разницы — правдив или лжив человек в своих речах. В случае необходимости, которую диктует расследование, элементарно проверить достоверность слов свидетеля, и остается разобраться лишь в том, что если человек лжет, то почему он лжет? И если говорит правду, то опять-таки — почему он это делает? Какие преследует цели? И когда это "почему" проясниться, то все будет понятно.

— Умно, — кивнул головой я, — ничего не скажешь.

— Так оно и есть. Я не ахти какой, но все-таки психолог, поэтому часто вижу и без слов, как супруги относятся друг к другу.

— И ты уже провела исследования? — Спросил я.

— Да.

— И какова же общая картина?

— Не утешительная, — ответила Елена.

— Например?

— После десяти лет совместной жизни у восьмидесяти процентов пар стираются всякие чувства.

Зато в первый после свадьбы год, взаимность испытывают почти все.

— Мне кажется, — заметил я, — что так оно и должно быть.

— Но это печально.

— Думаю, что если люди любили друг друга когда-нибудь, то это чувство сохранится насовсем. Что касается меня, то я долго жить не собираюсь.

— Не говори глупостей, — отмахнулась Елена, — кстати, ты обещал рассказать мне о своих стихах.

— Зря я наверное обещал, — я пожал плечами, — они старые и глупые.

— Ну, прочитай хоть одно, — Настаивала Елена.

— Ладно, слушай.

Я помолчал немного, медленно перелистав страницы всех своих ранних сборников в поисках таких строк, которые соответствовали бы данной обстановке, и наконец найдя подходящее, начал:

О нас с тобой все сказано не нами,

О нас метут чужие языки.

Они со скуки собирают стаи

И развлекают сплетнями мозги.

О нас с тобой написаны поэмы,

И я их еще сотню напишу.

Пускай любовь исчерпанная тема.

Но я о ней по своему скажу.

О нас с тобой судачат без умолку

Соседские старушки во дворе.

Так разговорами разложат все по полкам,

Что не ревут от собственных проблем.

О нас с тобой все сказано другими,

Одни злорадствуют, другие плюнут вслед.

Одни завидуют, другие ненавидят,

А третьи вытащат интимное на свет.

О нас с тобой все сыграно и спето.

Первыми были Ева и Адам.

У них был скуден выбор на предметы,

У нас же все вокруг подвластно нам.

О нас с тобой все сказано не нами.

Но мы, когда окажемся вдвоем

Не будем о других играть словами,

А попоем тихонько о своем.

Читая по памяти, я менял интонацию согласно тем чувствам, которые изначально закладывал в свои былые творения, и последняя строчка была произнесена обнадеживающим шепотом, после чего повисла легкая словесная тишина, так как тишину абсолютную нарушал шум колес по сухому асфальту. Сам я тоже не нарушал момент молчания, а беззвучно выжидал, заворожено ведя машину.

Наконец Елена пошевелилась в кресле, и я почувствовал, как ее прохладная ладонь легла на мою, покоящуюся на рычаге передач.

— А вообще-то здорово, — как-то печально произнесла она.

— Гм? — Я не нашел, чем ответить на такую похвалу.

— Нет, действительно здорово, — повторила девушка, как будто услышав в моем мычании ноту сомнения.

Я уже ничего не рискнул говорить, но не потому, что любая интонация моя могла бы быть истолкована превратно, а от того, что редко случались со мной такие минуты не вынужденного молчания, но Елена все таки опять заговорила, о чем я немного пожалел.

— Ты бросил писать? — спросила она.

— Да, то есть нет. Короче, в том понимании, которое вкладываешь ты, бросил.

— Как это понять?

— Стихи я больше не пишу, — ответил я, — сейчас веду дневники и записи подобного плана.

— Это то, что касается работы? — спросила Елена.

— Безусловно, — кивнул я, по-прежнему глядя на дорогу.

— Ты обещал мне рассказать...

— Может быть попозже? — я попытался выкрутиться из щекотливого положения, — так не хочется свой отпуск начинать разговорами о работе. А ты, Леночка, считаешь ли ты свои статьи и все такое творческой писаниной?

— Когда как, — пожала плечами девушка, — бывает, что пишется в охотку, а бывает... Короче говоря, в любом творчестве существует никому не интересная рутинная обязаловка.

Спустя некоторое количество времени, упущенного и использованного, и событий фактических и желаемых, когда я пишу эти строки о прошлом, то понимаю, что именно в тот момент, момент расслабленного, заштрихованного ночью автомобильного уюта, я впервые позавидовал сам себе, но не по причине своей исключительности, а по факту совершенно противоположному. Хорошо еще, что не было такого прибора, способного читать мысли, и который инструкция обязала бы таскать с собой круглосуточно, иначе мне пришлось бы закончить свой отпуск очень быстро, так как именно тогда еще не вспыхнувшей искоркой затлела во мне идея бунта.

Благодаря Елене такой, какой она была, и моему состоянию, в которое она меня вовлекла, мне пришлось осознать, что не нужна телесная двойственность обыкновенному человеку, который привык видеть счастье и стимул к жизни в рамках того мира, который он может увидеть, и в котором он существует.

Таким феноменом, над коим мы работали уже не один год, лучше было бы пользоваться в целях глобальных, в таких, где неизбежны человеческие жертвы, но присутствие человека необходимо. Это не обязательно была бы война, где люди убивают друг друга из-за права распоряжаться чужими территориями, ископаемыми и морями. Лучше бы это было научным исследованием океанских глубин, или еще чего-нибудь опасного. Или в мире бизнеса, где дешевле будет находиться сразу в двух местах, чем постоянно тратиться на авиабилеты и совершать сделки по телефону.

В детстве и юности я много читал фантастики и встречался с фактами, напоминающими мечты о том, что со мной реально происходило. У Саймака в романе "Что может быть проще времени" выдвинута гипотеза, что люди путешествуют по планетам, не улетая с Земли, а внедряя свой разум в роботов, которые непосредственно находятся на обследуемом объекте. И у того же доброго дедушки Клиффорда в рассказе "Спокойной ночи мистер Джеймс" изображен институт двойников, и делают эти дубликаты людей именно для выполнения опасных задач, чтобы избавить от проблем сам оригинал.

В программе ЭТАП и ее дальнейшем применении Штерн, сам того не подозревая в силу художе-ственной не начитанности, уложил две эти идеи знаменитого фантаста в свою теорию астральных переселений, и я пока еще, как элемент подопытный, мирился со своей участью, но уже знал, что маленькая капля неудовлетворенности, способная переполнить цистерну смирения, уже где-то на подлете.

Глава 9

Мечты о прекрасном

Мы приехали на Раздвоенный мыс утром следующих суток, отдохнув предыдущим днем в городке, который вовремя нам подвернулся.

Утро было не слишком уж раннее, да и народу под конец сезона было немного, поэтому не составило труда найти нужную контору и с первого же запроса снять домик на скалистом берегу.

Курортный городок располагался от береговой линии километрах в двух. Из-за сплошного нагромождения скал подъездной дороги к морю не было, она заканчивалась как раз там, где мы арендовали домик на прибрежной базе для отдыхающих.

К морю от нее вел пологий, но каменистый уклон, порой чередующийся с отвесными стенами не-большой высоты. Крутизна черт, и каменная акустика увеличивали втрое звук прибоя, неважно грохотал он штормом, или шелестел легким волнением штиля.