«Я». 17

На улице не было дождя, но зонт я все равно не забыл, предположив, что Катерины рядом не будет. Так оно и оказалось. Немного запамятовав о том, когда в последний раз мне приходилось ходить пешком, я направился на наиболее крупную улицу, чтобы выловить такси и где-нибудь основательно перекусить.

Поймать такси даже в такую рань оказалось делом нехитрым, но гораздо сложнее выходило закрыть вопрос о хорошем завтраке. Таксист пожимал плечами и говорил, что даже ранняя желтокрылая пташка безалкогольного "Макдоналдса" откроется только в десять часов.

Мне некуда было девать два часа, и мы поехали кататься по утреннему городу, который еще не успел закупорить свои улицы автомобильными пробками. Мой тинейджерский вид изначально вызвал недоверие водителя, а что было делать? По утрам я всегда выглядел неважно, даже после недельного отсутствия в городе. Деньги делают людей сговорчивей, и таксист не был исключением.

Мы катались по городу, и я начал по-новому его воспринимать. Все-таки была большая разница между ночными и утренними улицами. Утром, когда мразь и наркота поуползала в свои подвалы, город казался чище морально, но осветившее все закоулки яркое солнце выдернуло из мрака кипы летающих газет и прочего легкого и тяжелого мусора.

Я, наверное, задумчиво хмурился, громко урча пустым желудком, потому что обычно разговорчивый таксист молча смотрел на дорогу, исполосованную линиями разметки. Вдруг стало немного жаль, что я уже городу не принадлежу, что не могу в нервозном опаздывании ехать на работу в переполненном троллейбусе, что назойливый будильник или такая же жена не заверещит о начале нового дня, и что вечером я надерусь в баре лишь следуя правилам инструкции, а не для скоротания свободного времени.

Я не был потенциальным алкоголиком, и начало запоев через силу оправдывал высокой миссией, но за долгое время эксперимента вошел во вкус разгульной жизни. Как бы подробно не исследовал меня Бялкин, как бы досконально не составлял я свои отчёты, но изменений в себе я не чувствовал. Не чувствовал свое энергетическое начало и не знал, как заставить его появиться в зрительном спектре. Просто это был я. Сегодня и вчера занимался спортом, а, получив выходной, напивался и дрался. Приемы Таэквондо, отточенные в спортивном зале института, помогали и в городе, но знал я их здесь только теоретически, так как в реальном бою неоткуда было взять силы накаченных мышц, и неоткуда было ждать четкой работы мозжечка, отвечающего за равновесие и резкость движений. Но я всегда побеждал, почти всегда, этому помогала дикая уверенность в себе и бесстрашие. Отсутствие страха притупляло инстинкты, заставляло не пасовать, когда перед лицом какой-нибудь ухарь чертил ножом символы Харакири. Я не боялся, когда мне к пузу приставляли ст вол, и не боялся большого количества противников, что заставляло их всех бояться меня. Наличие запасной жизни, хотя и не проверенной настоящей смертью, делало из меня машину, у которой отсутствовал инстинкт самосохранения, обстоятельства стерли его из списка рефлексов. Это было ново и интересно, а самое главное заключалось в том, что это было мое, и пока ТОЛЬКО мое.

Я думал об этом и анализировал свои возможности уже сидя в открывшемся кафе, даже не пытаясь запомнить сумму, только что заплаченную таксисту. Потом, когда называл его коллеге адрес пятой больницы скорой помощи, я размышлял о том же самом. Затем, когда покупал цветы для Елены, я все еще не мог остановиться, и прервался наконец только в лифте, который вез меня на шестой этаж хирургического корпуса в отделение травматологии.

Елена лежала в шестьсот седьмой палате с книжкой избранных произведений Жанн Поля Сартра и, как это бывает, мгновенно отреагировала на открывающуюся дверь. Ее серые глаза за миниатюрными очками, искажающими настоящие размеры, стали еще больше от удивления. Ее привезли только ночью, а утром я уже возник перед ней с букетом гладиолусов и запечатанной порцией клубничного мороженного.

В палате стояло всего шесть кроватей, а заняты были только четыре, причем Елена была самой молодой из всех пациентов. Она отложила книгу и протянула руку мне навстречу, как будто уже очень давно мы были минимум добрыми друзьями.

— Ну как ты? — спросил я, немного засмущавшись от такой встречи.

— Отлично, а ты?

— А я-то что? По-моему не я улетел в кювет на своей машине.

— Что же вы так девушку разбили? — спросила какая-то бабушка с соседней койки.

— Да он здесь не причем, — отмахнулась Елена и добавила уже обращаясь ко мне, — ну и шустро же ты меня нашел, может откроешь секрет моим друзьям, которые вычислят меня не раньше послезавтра?

— О, это большая тайна, — усмехнулся я.

— Тогда скажи на ушко.

— Видишь ли, — я на секунду задумался о том, как бы поправдоподобнее соврать, — в школе и в университете у нас был хороший коллектив, и при выпуске мы оставили друг другу адреса и телефоны.

Короче говоря, у меня есть связи во всех областях деятельности.

Елена быстро поверила, так как на самом деле вопрос о быстроте моего появления, казалось, занимал ее меньше, нежели свершившийся факт.

— У меня отобрали права, — немного помолчав сказала она, а я чуть не выпалил, что мне уже давно все известно.

— Этот козел, — продолжала она, — оказался прав, — наверное, менты всегда во всем правы, а во всем виноваты журналисты.

— Интересное наблюдение, — отозвался я.

— А что с моей машиной? — спросила девушка ни к кому не обращаясь.

— Я все узнаю и завтра тебе скажу, — ответил я.

— Ты почему не работаешь?

— Я в отпуске.

— Ух, и повезло же мне, — довольно заявила Елена.

— И ты считаешь это везением? — спросил я и обвел взглядом больничную палату, после чего мы негромко рассмеялись.

— Я все равно довольна.

— Чем же?

— Тем, что ты пришел.

— Может быть потому, что пока тебе не с кем сравнивать? — предположил я.

— В смысле? — не поняла Елена.

— Пока ведь я единственный, кто к тебе пришел, а когда придут другие, то и окажусь не у дел.

— Ты рассуждаешь, как ребенок.

— А может быть я и есть ребенок? — пожал плечами я.

— Послушай, — вдруг оживилась Елена, — я профессионал в своей работе, это без ложной скромности, и я привыкла знать о людях все, так может ты удовлетворишь мою привычку?

— Как это?

— Ведь я же ничего о тебе не знаю, кроме того, что тебя зовут Александром, и что фамилия твоя начинается на букву Я.

— А это тебе откуда известно?

— Не помню уже, или ты сам мне сказал, или я сама поняла. У тебя на шее амулет с этой буквой, и когда ты голый рассекал по моему дому, я это заметила.

— Что ж, — сдался я, — если вы, мадам, так проницательны, то нет смысла скрывать от вас подобную ерунду. Моя фамилия не только начинается на букву "Я", но и заканчивается на нее же.

— Ух, ты, — воскликнула Елена, — однако странная у тебя фамилия, Саш, откуда ты родом? Или ты выдал мне всю информацию, которую хотел?

— Всю, — утвердительно кивнул я, — а дальше ты сама способна догадаться.

— Мне кажется, ты переоцениваешь мои возможности, — сказала девушка.

— Ни капельки.

— Я сдаюсь.

— Подумай хорошенько, — настаивал я.

— Не хочу думать.

— Это уже другое дело, но ты все равно подумай.

— Может, хватит темнить, а? — Елена укоризненно посмотрела на меня.

— Ну подумай, Леночка, первая буква "Я", и последняя тоже.

— Да отстань ты.

— Хорошо, — сказал я и продолжал уже шепотом, — в моей фамилии всего одна буква, одна единственная, понимаешь?

— Ты серьезно?

— Абсолютно.

— Не верится даже.

Мне ничего не оставалось делать, как показать ей свои водительские права и удостоверение сотрудника института.

— Действительно, наверное, сложно с такой фамилией учиться в школе? — задумчиво произнесла девушка.

— Гораздо сложнее с такой фамилией служить в армии, — ответил я.

— А работаешь ты где? — спросила Елена после недолгого молчания.

— Не много ли вопросов на первый раз? Позже ты все узнаешь, а теперь лучше расскажи, как ты себя чувствуешь?

— Вроде бы ничего... Нога почти не болит после того, как мне вправили сустав, а вот с ребрами сложнее, дышать больно. Но врач сказал, что через недельку уже выпишет.

— Рад это слышать, и чем же ты собираешься заняться? — спросил я.

— Не знаю, может быть, вернусь на работу, может быть, возьму отпуск, или больничный себе продлю. Подождем выписки.

— А, понятно.

Я не знал, как удобнее было бы подойти к вопросу о совместном отпуске. Такое происходило со мной впервые, ведь у меня никогда не было подобных проблем. Женщины, особенно в последнее время, приписывались инструкцией, а мне и в голову не приходило пробуждать в себе и в них какие-то чувства, кроме бешеной животной наигранной страсти. Человек не может не любить, и, как было написано в какой-то книге, "...каким бы подлым и мерзким не был бы человек, всегда найдется женщина, которая прольет слезу на его могиле...". По сути дела это было правдой, следовательно я не был человеком, так как ко мне никто пока подобных чувств не испытывал и это, надо сказать, было взаимно.

Елена по незнанию или по симпатии привязалась ко мне, и я тоже в ответ проявил желание к сближению. Она пострадала по моей вине, так как нельзя было упрекать женщину за то, что она женщина, и что обладает она полным набором неприемлемых качеств. Любопытство ли это, или любовь, или инстинкт журналиста — не важно. Я ее заинтересовал, значит — я и был виноват. И все мои предостережения и предупреждения ее об опасности, которые сулит знакомство со мной, будет являться пустым звуком до тех пор, пока её интерес не будет полностью удовлетворён.

Вообще-то я уже давно придумал, что наплести Елене про свою работу, правдоподобно и безопасно, но пока еще рано было это делать. Пока есть интрига, она будет со мной, а длительное общение обычно если не зарождает в женщинах любовь, то являет привычку общения. Я скажу ей все тогда, когда она либо влюбиться, либо привыкнет ко мне, чтобы удовлетворение ее любопытства, влекущее утрату интереса, не изменило положения вещей. Она была нужна мне и нужна институту, и терять ее было бы недопустимо со многих сторон.