«Я». 13

— А если он будет не один?

— Он будет один, Катя, — сказал я уверенно, — не такой он человек, чтобы делиться лаврами.

— Похоже, он принимает тебя за крутого? — предположила моя помощница.

— А я и есть крутой, — усмехнулся я, и добавил, — ладно, иди, и передай ребятам, чтобы навернули глушители на свои пушки.

Катя ушла выполнять мое поручение, и я остался один.

Легкий пивной дурман уже начал проходить, отпечатавшись в висках слабой мигренью. Оставалось только ждать. Сидеть в засаде и ждать своего врага, причем временной фактор в этом случае не имел границ. Мой взгляд остановился на свертке, который лежал на тумбочке и удваивался заляпанным чем-то зеркалом. Морфий! Две порции! Интересно, сколько денег за него уплачено? Жаль сознавать, что такое добро пропадет даром. Ну, уж нет, говорю себе, и не думай об этом, ты должен быть в форме для встречи с Кешей. Однако у меня все равно будет мощная подстраховка, и, может быть, от моего состояния ничего не будет зависеть. Я же только приманка? Нет, это слишком просто. Будь я обыкновенным смертным, то в такой ситуации даже наркотическая ломка не позволила бы мне утратить бдительность. Что делает с человеком страх. Страх за свою жизнь. Даже у меня он есть, но на много порядков меньший, чем у кого-либо другого. Я поднялся с кровати и подошел к тумбочке. Развернул пакет. Два запечатанных одноразовых шприца, девственно белые и з овущие. Две двухкубиковые ампулы с зельем. Запаяны.

Я заходил по комнате, заложив руки за спину. Ну, где ты, вонючий мент? Ты знаешь, что я здесь, так что же ты ждёшь? Очень медленно тянулось время. Жаль, что Катя больше не вернется. Ожидание с каждой микросекундой становилось томительным. Кеша? Может быть следует спуститься? Вдруг он давно уже плюнул и уехал, и ему не нужны никакие лавры? Или просто довольствуется тем, что сцапал Катерину, и лапает ее в машине по дороге в участок?

Интересно, как отнесется Штерн к моей идее? Скорее всего, отрицательно. Но я обязательно отмажусь. Я у них один, и мне все дозволено. Мало ли что мне могло прийти в голову после морфия? После морфия? Какого морфия? Нет. Это уже слишком. А вообще-то почему бы и нет? Кеша уже точно не придет. Посчитаюсь с ним лучше в следующий раз. Решение пришло само собой. Я не думал о том, что пытаюсь убедить себя уколоться потому, что сиюминутные желания связаны с ампулой и шприцем, а не с запланированной местью.

Привычным движением я сломал носик ампулы, обернув два пальца в галстук, чтобы не порезаться, вскрыл шприц, насадил иглу и окунул ее в маленький сладостный бутылек.

— Пуфф, — сказал шприц, закачивая в себя драгоценную жидкость.

Я поднял его иглой вверх и надавил на поршень, пока на кончике ее не обозначилась прозрачная капля. Даже эту каплю мне не хотелось терять, но как иначе выгнать из шприца воздух? Воздух в вене — это смерть.

— А что мне смерть? — сказал я сам себе, — теперь, карга, не я, а ты будешь меня бояться. Я ищу тебя, а ты бежишь, наложив в штаны. Ха-ха-ха!

Если бы Кеша стоял в тот момент за дверью и слышал мой идиотский смех, ничем не отличающийся от смеха пробитого на "ха-ха" наркоши, то появиться ему было самое время. Но, как и следовало ожидать, никто не появился. Я вернулся к кровати, снял пиджак и закатал на рубашке левый рукав. Хм, не так уж и много уколов перенесли мои руки. Дырочек совсем немного, и у меня еще все впереди. Выдернутый из брюк ремень, перетянул бицепс. Несколько раз сжал ладонь в кулак, и вены под кожей явственно обозначились. Дальнейшее было делом нехитрым. Легкая боль при уколе, поршень чуть-чуть вперед, затем назад, и алая волокнистая кровь разбавляет в шприце остатки морфия. Красота! Поршень до упора вперед, и зелье побежало по телу со скоростью 1/37 оборота в секунду.

Все-таки я сделал это. Негодяй. Как еще меня можно назвать? Процесс уже необратим, и Кеша возьмет меня тепленьким. Да и хрен с ним.

Тело постепенно становиться ватным, неуправляемым и тяжелым. Я повалился навзничь на кровать, и падение показалось мне плавным. В комнате начал подниматься туман, и мне почему-то стало грустно. Почему? Туман сгущался. Я мертвый человек, я был им и оживил сам себя. Туман? Зачем он здесь? Я и так ничего не вижу. Зато слышу, слышу грустную песню...

На Желябова 13, во дворе

Умирает человек в Декабре.

Умирает незнакомый мне человек,

Льется кровь на снег, (здесь и далее по главе стихи Михаила Борзыкина).

Туман сгущается. Я стою на железнодорожной платформе, вцепившись в железные перила до боли в суставах рук, и боюсь сдвинуться с места. Боюсь потому, что не знаю какой ширины платформа, так как не вижу край ее. Не вижу ничего. Все окутано белесым туманом. Меня не оторвать от перил никакой силой, только если вместе с ними.

А ночью у крови черный цвет,

А люди спешат, им дела нет,

Что на Желябова 13 в проходном дворе

Умирает человек в Декабре.

Кровь?! Причем здесь кровь? В тумане витает ее теплый тошнотворный запах. Есть ли рядом другие люди? Может быть закричать? Нет, не стоит, вдруг услышит враг. Интересно, далеко ли до рельсов? Поездов нет. Тишина и туман. Как же враг ориентируется в тумане? Даже если он найдет меня, то он не сможет оторвать меня от перил, и швырнуть на рельсы, ведь мои руки сильны?

Ну что ты веришь в силу этой руки?

Наши вены так нежны, вены так тонки.

Чужая сила, что по венам кровь несет

Так вот вырвется наружу и все...

А ты хотел успеть так много.

Ветра нет. Туман не двигается. Кажется, что он стал еще гуще. Пробую переступить с ноги на ногу. Подошвы хлюпают в чем-то вязком. Кровь? Вряд ли, скорее всего талый снег. Но снег еще не выпал, зима еще не наступила.

Зима встает на пути

И не спастись, не обойти.

И склонившись над телом плачет душа.

Как жаль!!! Прощай.

Обожаю зиму. Скорее бы она пришла. С самого раннего детства люблю. Осень, весну и лето ненавижу. В деревне у бабушки летом много работы. Покос один чего стоит. Осенью и весной грязь. Зима, бела, девственно чиста, и как здорово, что у снега белый цвет. Зимой в лесу светлее, чем осенью, зимой после прогулки не нужно мыть собаке лапы, зимой не нужно сажать, окучивать и выкапывать картошку, зимой в лесу нет комаров, и еще, и еще, и еще зимой столько всего приятного, аж душа радуется. Моя душа та, что одна на двоих, та, что распростерта над телом и плачет. Не плачет она, и не жаль мне ее, как я могу жалеть то, что не могу постичь. Это пусть она меня жалеет.

На Желябова, 13 тишина.

Кто сказал тебе, что кончилась война?

Этот город не спит, он шепчет мне —

Выживет тот, кто сильней.

Странный вопрос. Кто сильнее всех в этом городе? Если это не я, то плюньте мне в одно из моих лиц. Стоп! Мне показалось? Неужели туман начинает рассеиваться? Или это опять галлюцинация? Боже! Туман и есть галлюцинация, значит его рассеивание — тоже. Похоже, ясность мысли возвращается. Два кубика — маловато, а туман действительно редеет.

От чего мы так непрочны? Ответь!

В каждом теле с рожденья спрятана смерть,

В каждом празднике — присутствие беды.

Ну почему мы не такие, как ТЫ?

А может быть, что так и лучше?..

Через некоторое время видимость становится лучше, и я уже могу различить край платформы метрах в трех от себя, он выкрашен для пущей видимости в белый цвет. Появляются из тумана люди. Одни, так же как и я, вцепились в холодное железо перил, другие курят у самого края. Становится еще светлее, и страх покидает меня так же постепенно, как и рассеивается молочная завеса.

Хочу подойти к краю и делаю шаг, потом еще один, затем слышу пронзительный женский визг, и вслед за ним вижу в толпе на платформе непонятное смятение. Еще ближе подхожу к краю. Сначала появляется одна рельса, и — когда уже останавливаюсь у белой линии края — вторая.

Туман рассеялся совсем. Вдоль всей платформы на рельсах лежит четыре разрезанных тела. Двое мужчин и женщина с ребенком. Где-то в толпе причитает баба: "Откуда вы?! Не было же поездов! Поездов же не было! А — а — а!!!"

Крики прерываются надрывными спазмами рвоты, и чей-то обед летит с платформы на снег, перемешиваясь со свежей кровью.

Я стою на краю и тупо смотрю на происходящее. Поездов действительно не было, или их просто не было слышно, но другие же звуки раздавались? Вот те раз, попробуй разберись в этом бреде.

Внезапно с платформы на рельсы начинают спрыгивать люди в белых халатах. В руках у них пластиковые мешки на молнии и намерения у них ясны без объяснений. Люди убирают в свои пакеты расчлененные трупы и, раскачав, закидывают их на платформу, от чего толпа неистово шарахается в разные стороны и вопит. Там, где лежит женщина с ребенком, выходит небольшая заминка. Она состоит в том, что маленький четырехлетний мальчик жив, все части тела его целы и только на животе рана, хотя и рваная, но не смертельная. Мальчик испуганно смотрит, как санитары — мужики в белых халатах — укладывают в пакет по частям тело матери. Затем санитар разворачивается к нему. "Дяденька, я еще жив." — говорит мальчик, угадывая намерения санитара, но тот нахмурившись берет его за ногу и засовывает в тот же мешок.

От шока у пацаненка нет сил сопротивляться, он просто продолжает кричать, и крики его, хотя и приглушены пластиковыми стенками, отчетливо доносятся до меня.

"Эй, ты, скотина, — ору я санитару, — а ну выпусти ребенка, он же еще живой."

Мужик в белом халате поворачивается ко мне лицом, и оно кажется мне знакомым. Он меня тоже узнал. Он забрался на платформу, подтянувшись на руках, и идет ко мне стягивая перчатки: "Все равно подохнет — говорит он, цедя сквозь зубы каждое слово, — все равно, щенок подохнет. Понял, ты, ублюдок? И ты тоже подохнешь, понял? Если не от наркотиков, так я задавлю тебя своими руками".

Покой моего глюка нарушен, кто-то пытается приподнять за галстук мое обмякшее тело. Голос раздается откуда-то издалека.

— Попался, сволочь, что-то давно не слышно о твоих появлениях. Прятался? Силы копил? — это говорил Кеша.

Вовремя же он появился и вытащил меня из морфиего кошмара. Я расплываюсь улыбкой благодарности, но тут его рука замахивается и летит прямо мне в ухо. Я поворачиваюсь к ней лицом, чтобы поцеловать эту руку, но она гладит меня по щеке, и отлетает обратно.