«Я». 11

Приборы Бялкина уже показали им, что я покинул институт, и они ждут, когда поднимусь с кровати, однако, как им объяснить, что я еще обретаю тело, — заново привыкаю к нему.

Оно расслаблено. Лежит вне активной деятельности уже больше недели, и, наверняка, без меня пережило похмелье. То состояние, в котором я бываю часто называется "вечер второго дня". Если вечером ты пьешь, и пьешь много, то с утра второго дня наступает "мозгивонка", а вот к вечеру эта злокачественная болезнь перетекает в период полной расслабленности и лени, апатии и безмысленной созерцательности обыденной красоты окружающего мира.

Открываю глаза. Лежу лицом к стене, на которую наклеены моющиеся пестрые обои. В рисунках этих обоев замаскированы несколько видеокамер, и в блаженном экстазе пробуждения я в обе щеки им улыбаюсь.

Медленно поднимаюсь, свешиваю на пол голые ноги, не забыв прикрыть одеялом бедра и срам. Я не боюсь своей наготы, на все дело в том, что нега просонья порождает либидо к чему-то непонятному, которое почти всегда влечет за собой прилив крови в половые органы. Помилуйте, это совсем неприлично!

Сижу и дожидаюсь отлива.

Конечно, я не ложился спать голым. Это меня раздели после добрые люди, получающие немалые деньги за свою работу. Скорее всего, я пришел пьяный, так как не помню, когда покинул тело. В этом случае переброска возможна и помимо моей воли и желания. Когда болит голова поутру, тут тоже тяжеловато, но приходиться находить просветленные участки своих помешательств и тогда покидать тело.

Можно, например, напиться не "в усмерть", и переселиться с долей веселого страха. Можно с утра пропустить рюмочку, и с вялой ленью повспоминать мантру. Это даже интересно, но Большим людям я это рассказывать не буду. Такие мелочи никого не интересуют.

"Добрый день, господа, — говорю стене за спиной, которая просто кишит микрофонами, — господин профессор, господин Серж, господин Борис, господин Петр и вы, доктор. Переброска успешно завершена, как всегда, и я в новом теле.

Вы можете мне не верить, можете сказать, что здесь мой второй брат-близнец, который слышал весь разговор на совещании и будете правы. Обратного я вам доказать не смогу. Я могу вам описать в чем вы одеты, но вы возразите тем, что я мог не только слышать, но и видеть вас. Слава Богу, аппаратура позволяет. Доказать я могу только одним способом. Принять смерть на ваших глазах и ожить в другом месте, но позвольте этого не делать.

Доктор Бялкин убедит вас своими приборами, что там на кушетке лежит живой труп, и без моей помощи вы его не оживите".

Я встал, не спеша подошел к шифоньеру, и, распахнув его широкие двери, начал зрительно подбирать себе костюм, в котором выйду сегодня в город. Даже стоя спиной к камерам, я не переставал говорить.

"Напрашивается вопрос, господа. Я не слышу, как вы задаете его профессору, но предполагаю из чисто логических размышлений. Вы спрашиваете о том, что я чувствую в те секунды, когда не нахожусь ни здесь и ни там.

Увы, над этим мы уже долго работаем. Дело в том, что я не чувствую ничего, а как описать это "ничего"? Пустота? Да. Темнота? Да. Невесомость? Тоже, да. У меня там нет ни рук, ни ног, ни ушей, ни глаз, вообще нет нервов. Понимаете?"

Вытаскиваю черные строгие брюки и бросаю их на кровать.

"Я не ощущаю движения нервными клетками потому, что их нет. Я не чувствую встречного ветра, так как его нет. Я не вижу движущихся предметов потому, что их нет. Я не слышу звуков рассекаемого воздуха, так как его нет.

Здесь понятие движения в самих его целях. Я ухожу из одной точки и перемещаюсь в другую, и если эти точки не слиты в одну, то движение не может не происходить. Вы со мной согласны?"

Достаю из шкафа бежевую рубашку с длинным рукавом и отправляю вслед за брюками.

"Я не чувствую движения, но я знаю, что оно есть. Я ЗНАЮ. А уже это знание и дает работу фантазии, ведь можно его себе представить, но никак не ощутить. Парадокс, да и только...

Как же вам все это понять? А? На что это похоже? Не испытав этого никто не поймет о чем я говорю. Как же?..

Стоп!!!

Я нашел, профессор. Я нашел!"

Темно-серый пиджак замирает у меня в руках, и я разворачиваюсь лицом к виртуальным слушателям. Нелепая поза — рот открыт.

"Каким же я был идиотом, доктор. Это можно себе представить запросто.

Сделайте вот что. Найдите в городе небоскреб и заберитесь на верхний этаж. Попросите лифтера, чтобы тот выключил в лифте свет и зайдите в него. Встаньте посередине кабины, заткните уши, чтобы не слышать скрежет тросов и отправляйтесь вниз. Главное, чтоб лифт ехал равномерно медленно, без толчков и резких ускорений.

Вы не будете ничего видеть и слышать, вы не будете чувствовать перемещения. Конечно, здесь нужны определенные допуски, но рано или поздно вы очутитесь на первом этаже. Вот что это такое, господин Штерн".

Я избавился от пиджака, который в волнении мял в руках, одел первые попавшиеся трусы, майку и темные носки. Надел все выбранные вещи, отыскал в глубине подкроватного мрака свои любимые лаковые ботинки и напялил их на ноги.

"Выберите себе цель, доктор, — сказал я, садясь на не заправленную кровать, — представьте, что это точка. Представьте, что вы находитесь в другой точке, не имея той цели, которую себе поставили. А теперь легко и непринужденно достигните ее, и это будет перемещением. Безусловно, эта цель должна быть настолько мизерна, чтобы вы могли достичь ее не двигаясь с места. Попробуйте.

Сядьте в кресло и выключите свет. Сосредоточьтесь. Вспомните самую сложную проблему, которая не давала вам покоя накануне. А после того, как подобные мысли завладели всем вашим вниманием, отрекитесь от них. Забудьте. Если это не получиться, придумайте убедительную отговорку, и убедите себя, что это проблема — сущая ерунда. Если вам удастся сделать муху из первоначального слона, то вы автоматически расслабитесь. Расслабленность и успокоившаяся совесть и есть конечная цель на данном этапе. Вы достигли ее не двигаясь с места. Стало быть — было движение, которое вы не ощущали физически.

Найдите лифт — и все поймете.

Цель!

Точка переброски!

Движение — ничто! Его просто нет.

Движение есть только в нашем понимании, когда мы чувствуем перемену. Мозг устроен так, что мы не можем объективно ощутить изменение обстановки без перемещения предметов. Представьте обратное, опишите его, и вы найдете законы того мира, в котором обитает "астрал". Пожалуй, это все".

Я хлопнул себя по коленям и встал с кровати. Я обернулся и, как всегда, подумал, что не этично оставлять ее не заправленной, и, тоже как всегда решил, что подобные мелочи не должны волновать мой рассудок, выполняющий более глобальную миссию.

Я подошел к письменно-обеденному столу, выдвинул стул и устроился на нем поудобнее.

Амулет. Я как обычно взял его двумя руками, растянул цепочку большими пальцами, и просунул голову в получившийся опрокинутый равнобедренный треугольник. Поклон судьбе. Хомут, сковывающий свободу. А что делать?

Я выдвинул верхний ящик и, как всегда, обнаружил солидную сумму денег. Наличность мелкими и крупными, на любой случай. Странно. Сколько себя ни помню, трачу мало. Откупаться не от кого, грабить некому. Все равно денег много настолько, чтобы не задумываться о том, что они могут иссякнуть, что придется считать сдачу.

Выдвигаю нижний ящик. "Гюрза" калибра 7,62 мм. Два "магазина" к ней лежат тут же уже заряженными, и два десятка патронов россыпью. Вспоминаю, что не повесил под пиджак кобуру, поэтому возвращаюсь к шкафу и наверстываю упущенное. Своим пистолетом я никогда не пользовался, но его тяжесть под мышкой делает человека убедительнее в своих собственных глазах.

Больше я не говорю ни слова, только на секунду задумываюсь, не взять ли зонт. Длинный утомительный дождь уже вроде как прекратил свое существование, но ясности в погоде нет. Что поделаешь с этой гнусной осенью?

На лестничной клетке никого. Теперь только амулет свидетель моих поступков, но я молчу, вызываю лифт, в котором к несчастью есть свет и скрежет слыхать отчетливо, и спускаюсь с девятого этажа на бренную землю.

Серый подъезд тонет в сумраке полудня и тускло мерцает разнообъемными углами газет, торчащих из почтовых ящиков.

На улице бьет в лицо свежий прохладный ветер, взметает волосы и редкую листву-падалицу с немногочисленных деревьев. Машина "кофе с молоком" такая же, по сути дела, серая, уже в полной готовности, и Катерина ждет хлопка подъездной двери, чтобы завести двигатель.

Равнодушно сжимаю ручку и проникаю в салон. Наверное, нет ничего лучше того, как очутиться в тесном уюте с красивой женщиной. Когда перестает волновать окружающий мир, пусть ясно видимый через чистые стекла, но не осязаемый и не желанный. Жаль, что нельзя расслабиться. День только начинается, и ты сам ждешь продолжения, хотя и боишься его.

— Все в порядке? — спрашивает Катерина.

— Конечно, — отвечаю я.

Она смотрит на меня не так, как обычно, и ее женское наивное восприятие способно поверить в то, что что-то могло нарушить привычный ход событий, и не может поверить, точнее это даже не придет ей в голову, что виной всему просто прихоть моей ностальгии.

— Все в порядке, детка, все в полном порядке.

— Куда прикажете?

— К Диме, — ответил я.

Машина тронулась с места и через пару поворотов по скучным дворам выехала на более оживленную улицу.

Кафе или бар (как его там?) "У Димы" ничем фактически не отличался от всех заведений подобного плана. Своей низменностью и гнусноватой простотой он был похож на все остальные, но имел то преимущество перед ними, что о нем упоминала как-то Елена. Не нужно быть семи пядей, чтобы сообразить, что если хотелось с ней увидеться (а мне этого хотелось), то там вероятность такой встречи была максимальной.

У меня было время подумать о ней. Наша первая встреча и пока единственная, если не считать ее слежек, казалась окрашенной вязким цветом романтики, а присутствующая в ней интрига просто обязана была иметь свое продолжение. Пускай, и расстались мы врагами, но не могло все просто так повиснуть в воздухе.