«Я». 10

— Это квартира Александра, — сказал Штерн, — справа окно с балконом, слева дверь, которая ведет в коридор. Там расположен туалет, ванная и маленькая кухня. Камеры мы там не монтировали, а ограничились только микрофонами. Кухня ему фактически не нужна, так как обедает он в ресторанах и кафе. Из всей кухонной утвари нам необходим только холодильник, где хранятся медицинские препараты, нужные для поддержания тела в его бессознательном периоде.

Я говорю вам это, господа, для того, чтобы избежать вопросов с вашей стороны непосредственно после момента переброски. Чтобы вам было понятно куда и зачем направляется Александр после пробуждения и все такое... Поэтому, если у вас возникли вопросы, задавайте их сейчас.

Молчания никто не нарушил.

— Тогда я предлагаю пройти в экспериментальную палату и увидеть все своими глазами, — заключил профессор и кнопкой погасил экран.

Мы все вышли из кабинета. Босс запер дверь и велел мне идти вперед. Все спустились по лестнице, прошли налево по коридору и уперлись в белую дверь с надписью "Доктор Бялкин. Посторонним вход воспрещен"

Штерн набрал код на цифровом замке и мы вошли в святая святых программы ЭТАП. За дверью был широкий длинный коридор, по левой стороне которого вырисовывались еще четыре двери. Третья от нас была открыта, и в проеме нас встречал сам доктор.

— Нам во вторую, господа, — сказал профессор, а меня тихонько подтолкнул к Бялкину, — давай, сынок, твой выход.

Когда гости во главе с профессором вошли в "смотровую", я мысленно перекрестился и последовал за доктором. Здесь было все по-старому. Слева стена была зеркальной, и из этого зеркала на меня смотрели три пары глаз, и мне, на какой-то миг, показалось, что я вижу их среди предметов отраженной комнаты. Однако, это была иллюзия. Потолок тоже был зеркалом, но самым обычным и никого за собой не скрывал. Правую стену занимал экран, который после того, как я улягусь на кушетку, расположенную по центру помещения, изобразит ту же квартиру, какую гости уже видели в кабинете Штерна, но будет она много большего формата.

По оставшимся двум стенам стояли стеллажи с разнообразной аппаратурой, которая помигивала экранчиками осциллографов и кучерявилась мотками разноцветных проводов. Только, наверное, черт мог во всем этом хаосе разобраться, ну и, конечно, доктор Бялкин.

Я зашел за ширму, которая стояла сразу возле входной двери, и не спеша начал раздеваться. Привычная процедура полного обнажения, бесстыдная привычка эксгибиционизма и уход от всевозможных комплексов, привычка показывать себя во всех ракурсах, не задавая лишних вопросов. Все эти качества были приобретены моими обоими оболочками за последнее время.

Минуты через две я разделся и спокойно вышел из-за ширмы. Привычным набором телодвижений я устроился на кушетке и замер, чтобы доктор мог подсоединить все свои бесчисленные провода. Когда воссоединение мое с приборами было закончено, он прикрыл меня белоснежной простыней, и я закрыл глаза.

На переброску, как правило, мне хватало пяти минут. Пяти минут по обыкновенному секундомеру. По моим же внутренним биологическим часам затрачивалось гораздо большее время. Я должен был сосредоточиться и вспомнить. Вспомнить мантру, которую наполовину вытащил когда-то из моего подсознания добрый волшебник Артур, и начало которой вспоминалось легко, а финал уходил корнями в самые черные глубины памяти.

Я начал вспоминать.

Бабушкина дача в шесть соток, если быть точным двадцать на тридцать. Яблони, слива, вишня, тонкие раздвоенные и растроенные стволы ирги. Крыжовник, смородина белая, красная и черная, шиповник. Клубника, картошка, грядки редиски, лука, чеснока, моркови, прополотые и политые заботливой рукой.

Иду по тропинке к дому. Я маленький мальчик шести лет, которому осенью идти в школу первый раз.

Дом, выкрашенный в зеленый цвет, стоит в глубине сада, одноэтажное строение с чердаком. В нем тепло и уютно летом, а зимой я там ни разу не был...

На первом этаже две комнаты и веранда. Одна большая с двумя кроватями и столом. Два окна наполняют ее по утрам ласковым светом, смягченным трепещущими на ветру листьями ирги и яблони.

Другая комната маленькая. Она больше похожа на коридор и не имеет ни одного окна. Но статус комнаты ей придает кровать, которая находится у самой дальней стены. Перед этой кроватью, прямо впритык к ней прибитая к полу, стоит массивная деревянная лестница на чердак.

Я поднимаюсь сначала по крыльцу с тремя высокими ступенями и попадаю в коридор, который ведет на веранду. Направо дверь в темную комнату, и из темной комнаты тоже направо дверь в большую комнату.

На чердаке стоять во весь рост можно только посередине, так как крыша скатывается к краям до нуля. Вдоль покатых стен-потолков стоят раскладушки, на которых я люблю спать больше всего, особенно на той, какая стоит слева. Покатый потолок близко-близко, он вдавливает меня в теплую, уютную мякоть брезентовой растяжки и укрывает коричневой темнотой оргалитового сна. Нельзя резко утром вскакивать с постели, так как можно удариться головой.

Прохожу по коридору до веранды и почему-то опять возвращаюсь на улицу.

Почему?

Ах, да! На веранде открытый погреб, откуда бабушка достает законсервированные прошлым летом огурцы. Услышав мои шаги, она громко вещает из разверзнутой пасти подземелья, чтобы я убирался вон, дабы не свалиться на ее седую голову.

Я выхожу на улицу. Вечереет. В опускающейся тишине все громче и громче нарастает комариный зуд, как будто кто-то очень плавно повышает громкость усилителя, на который не поступает сигнал, и он фонит всеми своими транзисторами.

Стемнело быстро, и я ушел от дома в глубину сада. Оттуда видны окна большой комнаты, хотя свет там не горит. На стеклах мерцают холодные стальные блики, какие бывают на ночных стройках, где работает электросварка. Это дедушка смотрит свой черно-белый маленький телевизор, по которому в тот момент показывают последние новости. Это значит, что мне пора спать.

Поднимаясь по крыльцу, я размышляю над тем, где же мне бабушка сегодня постелила? На веранде? На чердаке? Или в темной комнате?

Я не люблю спать в темной комнате. Там сумрак даже утром, тем более постоянно гудит и щелкает электросчетчик. Даже приглушенный висящей вокруг него одеждой и занавеской, которая скрывает его от глаз, он в ночной тишине отчетливо слышен даже сквозь сон и мешает спокойному отдыху.

А еще я не люблю, когда люк на чердак, расположенный прямо над кроватью, открыт настежь. Он мешает уснуть, я ожидаю оттуда вражеского вторжения и боюсь его. Мне все время кажется, что там вот-вот появится ЛИЦО. Приторно-белое мертвое лицо с чертами настолько правильными, что невозможно понять мужское оно или женское. Оно остается в глазах даже тогда, когда я до боли в них зажмуриваюсь и прячусь в бесчисленных складках тяжелого одеяла.

На чердаке, когда люк открыт, тоже спать неуютно. Не от-того, что можно упасть туда при выходе по ночной нужде, а от того, что там кто-то может появиться. Пусть даже бабушка в белом платке и ночной рубашке явится справиться о том, ходил ли внучек на горшок, все равно я боюсь. Я боюсь открытых дверей и люков.

Я вхожу в коридор, закрываю за собой дверь и открываю другую, ту, которая ведет в темную комнату. Люк на чердак открыт, и кровать под ним не расправлена, значит — расправлена раскладушка наверху, и это очень сильно радует меня.

Я уже готов подойти к лестнице и начать восхождение, как вдруг замираю, и холодный озноб пробегает по моему шестилетнему телу. Из большой комнаты, в которой спят дедушка и бабушка, не доносится ни звука. Странно. Минуту назад я видел, что у них включен телевизор. Конечно, я не видел его воочию, а определил работу его по косвенным признакам, но сомнений в своей правоте я не находил. Чему стоило больше доверять, глазам или ушам?

Я вернулся к двери в большую комнату, вернулся на какой-то шаг назад и взялся за ручку. Открыть? Нет, на открытие у меня не хватило бы духу. Я ее просто приоткрыл.

Сквозь образовавшуюся маленькую щель, в темную комнату выплеснулся свет, яркий белый свет. Мне не надо было открывать шире, чтобы знать, что я там увижу. Что? Когда-то я это знал. Может быть лицо? Нет! Но что же тогда? Один шаг и подсознание ворвется в сознание. Всего лишь один шаг. Открыть? Нет! Страх окатывает меня холодным кипятком, и я закрываю дверь обратно. Боже мой! Я когда-нибудь узнаю о том, что скрывается там?

Не знаю. Я знаю лишь то, что мне надо бежать. Бежать со всех ног, так как кто-то или что-то уже начало преследовать меня, перемещаясь все ближе к двери.

Коридор. Крыльцо. Тропинка в темный сад, и в этой темноте я не видел уже плодовых деревьев.

Скорость нарастала до бесконечности. До бесконечности возрастало и ускорение, но лишь с той разницей, что увеличивалось оно медленнее. Я не мог понять и не понимал, почему воспринимаю ско-рость, как перемещение, ведь летел я по неосвещенной трубе. А если это была вообще не труба, а некая, бесконечно темная и вытянутая во все стороны пустота, то я об этом даже не подозревал. Так как ни движение, ни пространство не ощущалось ни визуально, ни осязательно, ни как-то еще. Сколько бы раз я не проделывал этот перелет из точки А в точку А' или обратно, движение обозначалось исключительно посредством понятий смены пунктов моего назначения. Процесс — ничто. Цель — все. И я летел в очередной раз, набирая несуществующую скорость, чтобы с размаху влепиться в свое второе "Я".

Глава 5

Весёлая ночка.

Цель. Обретение формы. Почувствовать объем своего тела и пространства, в котором оно расположено. Нет ни боли, ни неудобств, но как тогда я узнаю, что уже достиг цели, что переброска завершена? Очень просто — я догадываюсь об этом. Было движение, пусть не ощутимое, но оно было, а теперь все прекратилось.

Понемногу включаются чувства. Лежу на чем-то мягком, укрыт чем-то тяжелым, отчего чувствую тепло и уют. Глаза открывать не спешу, так как хочется хоть на секунду продлить такое состояние. Еще бы! День впереди сложный, и может быть даже последний. А Большие люди подождут, пока я полежу пару секунд.